Евгений Шкловский
ТЫ ГДЕ?
рассказ

Шкловский Евгений Александрович родился в 1954 году в Москве. Окончил филфак и аспирантуру факультета журналистики МГУ. Прозаик, критик. Автор книг прозы «Испытания» (М., 1990), «Заложники» (М., 1996), «Та страна» (М., 2000), «Фата-моргана» (М., 2004), «Аквариум» (М., 2008), «Точка Омега» (М., 2015). Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.



ЕВГЕНИЙ ШКЛОВСКИЙ

*

ТЫ ГДЕ?



Рассказ



Ему нельзя отказать в проницательности.

А ты где? — спрашивает он.

И сразу:

Ты один?

Вероятно, шумы в трубке, огрехи связи, поскольку дом за городом, он сразу настораживается. Или просто чуйка такая, быстро просекает: что-то не так… Хотя, казалось бы, какая разница ему, где я? И тем более, с кем. Даже если и с женщиной — и что? Не дают они ему покоя. Казалось бы, одной ногой уже за чертой, о душе давно пора, а ему все неймется. Блондинки, брюнетки... Смотрел бы себе кино, пока глаза видят, там этого много. К тому же ему еще и родное: он в этом котле долго варился.


Вот только дом-то — его, я здесь гость незваный, хотя и это не совсем так. Все-таки он мой отчим, все равно что отец, но — не отец. Сложные отношения, даже можно сказать, запутанные. Когда он стал моим отчимом, а это случилось довольно давно, меня отселили жить к бабушке. Детей у матери больше не было, квартира приличная, только вот я им ни к чему. Верней, ему. Ладно, пусть, у бабушки в ее однокомнатной хоть и не разгуляешься, но все равно нормально.

С отчимом мы общались в основном по праздникам, если вдруг собирались все вместе, ну и от случая к случаю, довольно редко, особого интереса он ко мне не проявлял, да мне и пофигу. Он и у себя-то дома не часто бывал, поскольку артист, съемки, гастроли по городам и весям… Мать подолгу оставалась одна. И про его похождения ей было известно: после очередных командировок начинали звонить незнакомые женские голоса, спрашивали его или молча дышали в трубку. Наверняка догадывалась.


А еще дерганый он был, вдруг мог вспылить или что-нибудь язвительное выдать ни с того ни с сего, холерик, меланхолик, неврастеник, короче, в этом роде. На пустом месте заводился. Доставалось матери. Мог рявкнуть на нее из-за какого-нибудь пустяка, обжечь яростным уничтожающим взглядом, процедить что-нибудь ядовитое, а потом примирительно, искательно заглядывая в глаза, поцеловать ручку: вроде как все несерьезно, не стоит принимать близко к сердцу.

Театр.

Мать, понятно, в шоке. Обижалась. Но при этом еще и пугалась — побледневшее растерянное лицо, расширившиеся зрачки, слезы... Его не смущало. Даже при мне, что, конечно, совсем уж неприлично. Не знаю, как часто это случалось, может, для них и нормально, однако мать было жаль. Да и зачем так распускаться? Я, мальчишка, это понимал. Мать терпела, что ж, ее выбор.


Когда ближе к концу школы у меня стало слегка сносить крышу, ну, там, выпивки, сомнительные дружки, компашки, девчонки, что, конечно, сказывалось и на учебе, был с ним разговор. Он, видимо, по просьбе матери решил со мной побеседовать как мужчина с мужчиной (его слова). Ну да, он мужчина, а вот себя я таковым отнюдь не чувствовал, может, потому и несло. Подростки часто играют во всякие опасные игры как раз потому, что хотят казаться более взрослыми, примеряют на себя другую, не детскую жизнь, торопятся все попробовать.

Говорил он нервно, чуть хрипловатым голосом, но как будто даже весело, похоже, не очень довольный возложенной на него миссией. За окошком темно и, кажется, накрапывал дождик. Слова, слова, слова... Но говорил он совсем не то, на что, наверно, рассчитывала мать. Не про учебу.

О всяком разном говорил, а больше о самом себе: в юности решил жить согласно восточной мудрости, то есть ни к чему не привязываться, ни к человеку, ни тем более к вещам, ни к месту. Не так это просто, как может показаться. А он воспринял это очень лично и сразу начал претворять в жизнь. После школы определился на целый год в геологическую экспедицию, Алтай, экзотика… Потом несколько месяцев в армии, в Сибири, откуда комиссовали, потому что укусил клещ и стал развиваться боррелиоз, еще матросил на рыболовецкой шхуне и только потом уже институт, откуда ушел, потому что потерял интерес к биологии, поступил в ГИТИС…

Сам все решал, никто другой не указ. Он должен был войти в жизнь по горло, он хотел быть свободным, хотя тогда еще не очень понимал, что такое свобода. Он и сейчас не очень, если честно, понимает. Ну разве что быть самим собой, если, конечно, знаешь, кто ты. А вот тут как раз и проблема. Он это именно в силу специфики своей профессии понимает лучше других. Быть актером — это быть везде и нигде, кем угодно и никем вообще. Ясно, что ты сейчас ищешь себя, мямлил он, но ты уж постарайся чуть-чуть повременить, закончи школу.

Про школу я и сам рассекал, но в то же время что-то бурлило во мне, в самой глубине, то ли обида, то ли протест, типа ладно, говорите сколько угодно, плевать, как захочу, так и буду жить. И свобода здесь совершенно ни при чем. А он был всего лишь отчим, чужак, потом все равно уйдут с матерью и все будет как будет. Мать сидела на кухне с бабушкой и наверняка напряженно прислушивалась, что у нас там, за стенкой происходит.

Может, и вправду происходило. Может, тогда между нами и проскользнуло понимание или даже симпатия. Что-то я почувствовал. Сумерки в комнате, сумерки за окном, темный силуэт отчима… Роняя слова, он время от времени поворачивал лицо к окну, волосы уже тогда были с серебром, хотя еще не старик, седина шла ему, придавала солидности. А во мне корчился шебутной мальчуган, готовый пуститься в бега, в окрестные закоулочки, но втайне жаждущий откровенного разговора или даже мужской суровой ласки, да и просто внимания. Во мне самом царили сумерки.


Иногда я бывал у них летом на даче, под Москвой, в Аньево. Небольшой бревенчатый домик с мансардой, где стояли журнальный столик с наваленными на нем всякими журналами, кушетка и стеллаж с книжками. За окном одинокая раскидистая ель, яблони, сливы, чуть дальше огородик, в котором любила возиться мать. А мне нравилась мансарда, именно она, я всегда норовил забраться туда по шаткой узкой лестничке и, устроившись на кушетке, прихватить какую-нибудь книжку с полки. Меня даже не очень волновало, кто здесь обитает. Отчим и отчим. Актер так актер, да хоть кто. Без разницы.

Но все равно это был его дом, я не чувствовал себя здесь своим, даже несмотря на присутствие здесь матери или бабушки, которую иногда летом отправляли сюда пожить. Не знаю уж, когда здесь бывал сам хозяин. Как я догадывался, он предпочитал другие места. И уезжал туда без матери. Потому что ему нужно было работать — сниматься, гастролировать с театром, не знаю еще что. Ну и, конечно, встречаться с разными женщинами, без этого он не мог.

В любом случае нам удавалось не пересекаться. Густая зеленая ель с россыпью темных шишек перед окном, книжки и журналы на стеллаже, кушетка. А в остальном доме все, как на обычной банальной даче: дряхлая мебель и всякая скучная рухлядь, говорившая о том, что хозяин не очень этим заморачивался.

А так глянешь в окошко, вдохнешь хвойного духа, и что-то романтическое в душе…


Однажды, когда мы ехали туда вместе, верней, я отвозил отчима на своем стареньком «опеле», он неожиданно спросил: «Как тебе там?» Ну да, там, это в том самом месте, в том самом домике. Может, дорога его так рассиропила, может, он ехал проститься: все-таки возраст... Короче, ностальгия.

Я пожал плечами и что-то буркнул. Ничего, нормально, как обычно отвечают, не желая влезать в подробности и продолжать разговор. Он же вдруг сказал: «Это же и твой дом, тебе остается». И разоткровенничался: «А у меня там в свое время случилось. Всего пару дней длилось, я, как ты можешь догадаться, не один был и, признаюсь, не с твоей матерью. Начало мая. Весеннее головокружение. В общем, нечто эдакое. Так уж все сошлось. До сих пор мурашки по коже, когда вспомню. Из всех встреч эта больше всего зацепила».

Вот, однако, как. Почему-то решил поделиться со мной, даже не думая, что я тоже имею какое-то отношение к матери.

А еще он спросил: «У тебя такое было?»

Это-то ему зачем?

Но и что дом мне остается — неожиданно.


Тянуло меня туда. Не знаю, почему, но тянуло. Дом пустовал, и никого там, кроме меня. Бабушки, царство ей небесное, уже давно не было на свете, мать сюда наезжала редко, потом и матери не стало, а сам хозяин был уже в таких преклонных годах, что самому сюда не выбраться. Дважды мы вместе приезжали, я за рулем, он хотел проверить, как дом, и что-то ему нужно было забрать, какие-то старые бумажки, то ли письма, то ли заметки, я не вникал.

Не исключаю, что его обижало мое безразличие. Я никогда не просился к нему на спектакли, не расспрашивал про киношную и театральную жизнь, фильмы с его участием не производили на меня особого впечатления. Да что уж…

Впрочем, ему и самого себя вполне хватало. Правда, надо отдать должное, он особенно и не раздувался. Актерство в нем жило своей жизнью. Иногда лукаво прищурится, слегка наклоняя голову, и вдруг скажет что-нибудь вроде ни к селу, ни к городу, задумчиво или весело, ставившее в тупик или озадачивавшее тем, с чего я, собственно, и начал — проницательностью. Иногда не по себе становилось, когда он изрекал что-то, не глядя на тебя, но вроде как отвечая на твой незаданный вопрос, пусть ты и стоял в стороне и не участвовал в разговоре: «Чтобы стать личностью, нужно почувствовать себя никем».

Не знаю, что уж он имел в виду. А между тем я никак не мог сообразить, что меня в нем самом не устраивает. Вроде не злой, ну циник, ну эгоцентрик — так актер же. Бывают, что ли, другие? И что во мне не так, чтобы все-таки относиться к нему как к близкому, раз уж так вышло по жизни? И уж совсем мутно, какую роль играл в этом дом, эта избушка на курьих ножках, куда я закатывался время от времени, чтобы оторваться от городской суеты, окунуться в здешнюю тишину и иное, совсем непривычное течение времени.


Десантируясь сюда без его ведома, я всякий раз чувствовал себя партизаном, подпольщиком, нелегалом. Лежа на слегка продавленной кушетке в мансарде или сидя с ноутбуком, я не столько трудился, сколько валял дурака, хотя вроде бы прикатил сюда именно с целью поработать. Это было единственным оправданием моего несанкционированного вторжения. В конце концов, я мог бы предложить ему поехать вместе, хотя вряд ли бы он согласился. Но зато тогда бы я мог побыть здесь без всякого ощущения вины. Почему-то я был убежден, что он, даже сказав, что я вполне могу отправиться сюда один, все равно будет испытывать недовольство. Вроде как ревность.

Ну и ладно, пусть, нельзя быть как собака на сене. Пустующий дом, почему бы не съездить? Тем более что сам сказал: дом мой. И вот, казалось бы, пользуйся, раз уже ты тут, так нет же, никак не удавалось войти в то состояние, которое, собственно, и влекло меня — в тишину, покой, созерцание.

И ревновать не к чему — ничего я не трогал, стараясь не нарушить обычный порядок, разве что еду готовил, а на кушетке спал в привезенном с собой старом спальнике, испытанном в студенческих походах.

Ну разве что еще книги, их я любил перелистывать, беря какую-нибудь наугад с полки. Скажем, Набоков или Газданов, Анатоль Франс или Герберт Уэллс, вдруг возникало желание перечитать или просто подержать в руках. Тут были отдельные издания и разрозненные томики из давних собраний сочинений, напоминавшие мне студенческую молодость, когда литература еще интересовала меня. Книги он тоже любил.

Да, отчим мог не беспокоиться и, даже если бы внезапно нагрянул сюда, что теперь вряд ли было возможно, застал бы все абсолютно в прежнем виде. Это уж я на всякий случай осторожничал. Что-то подсказывало: лучше ему не знать о моих визитах. Однако ж вот чуял неведомым образом, и ровно в этот день непременно звонок: «Ты где?»


Всякий раз предвкушаемый кайф местной ауры сразу обламывался, не по себе становилось, словно меня могли здесь накрыть за чем-то неподобающим. А еще что я вроде как живу не своей жизнью. Ну типа как актер, играющий в каком-то триллере. Глухой деревенский угол, пустой, выстуженный бревенчатый домик, старые, попахивающие сыростью и тленом вещи, лохматый парень с лэптопом и бутылкой пива или чего покрепче… И никаких женщин. Пожалуй, это беспокоило больше всего, то есть не то что без женщин, а что как бы кино.

Ну да, я всегда хотел быть самим собой. Чуть шаг в сторону, как сразу накрывало невнятным чувством вины, словно совершил что-то неправильное. И неурочные звонки отчима заставали меня врасплох, выбивали из колеи.

Конечно, можно не брать трубку, тем более что на экране смартфона отражался его номер, но и это меня не устраивало — как нарушение негласного договора. А ведь никакого договора не было. И тем не менее некий тонкий, туго натянутый проводок звенел и даже искрился от напряжения. Это не просто раздражало, а, если честно, злило. В самом деле, ну чего, собственно? Я там, где я есть, и все. И я тот, кто есть. И вообще, почему я должен отчитываться? У каждого своя жизнь, и не надо меня контролировать.

Может, в моем голосе и прорывалось.


Раз за разом одно и то же. И это только усиливало злость, как бывает, когда отношения заходят в тупик. У нас их и не было — отношений, хотя какие-то все-таки, наверно, были, и чем дряхлее становился отчим, тем острее ощущалось.

Теперь он мало куда отлучался из дома, но на одиночество вряд ли мог пожаловаться. Кое-кто его все-таки навещал, не только я, из театра заглядывали, те же соцработницы, к которым он особенно благоволил: какие-никакие, а женщины.

Впрочем, он перешел свой рубикон, да и мне бы пора. Надо было положить конец этому издевательству, этой насмешке, оборвать поводок, на котором он меня держал. Уж какая тут свобода?

И однажды я решился — поехал в Аньево не один, как обычно, а с приятельницей. Мы не так давно познакомились, и эта поездка могла стать еще одним шагом: май в цветении, молодые изумрудные листики, уединение вдвоем, дачный домик, любовь-морковь… Даже бутылку шампанского по этому случаю прихватил. Ну, чтобы праздник. Какое впечатление произведет на приятельницу довольно жалкое строение с ветхой мебелью и легким запахом плесени, об этом не думалось.

Главное, мы были вдвоем. Домик с распахнутыми навстречу солнцу окнами оживал прямо на глазах. Чтобы побыстрей просушить его и приготовить к ночевке, я раскочегарил печурку. Огонь весело потрескивал, становилось теплей и теплей. Крепко заваренный чай с купленными в поселковом магазинчике эклерами (шампанское ждет), прогулка по окрестностям, поле, лес, озеро… Весенние хмельные запахи. Птички заливаются.


Вечерело, а он все не звонил. Даже странно. Всегда угадывал, а тут вдруг не сработало? Ну и славно, разве не об этом мечталось? Можно только порадоваться. А мне почему-то вдруг явственно припомнился его рассказ про счастливые мгновения, когда он с кем-то здесь зажигал, воспарял и так далее, давным-давно, даже помстилось, что это не я, а он про все это вспоминает. Ну да, сидит сейчас в городе у себя на кухне старый грустный человек, пьет чай и ностальгически грезит о минувшем: как ему было хорошо именно тут, в этом домике, с некой женщиной (любопытно, как она выглядела).

Господи, ну какое мне дело до его любовных похождений, до его воспоминаний, до той жизни, которая бесповоротно канула в лету? Меня это совершенно не касалось.

Ты где?

Я вздрогнул. Она вопросительно, с полуулыбкой смотрела на меня.

В смысле?

Мне кажется, ты где-то далеко. Не здесь.

Скажешь же… Где ж мне еще быть?

Ну, не знаю. — Она произнесла это уже без улыбки. — Мне даже любопытно.

Я неожиданно для самого себя посмотрел на часы и потом растерянно огляделся — словно все впервые увидел. Включая приятельницу.

Знаешь, нам, пожалуй, пора.

Кажется, это я сказал. Но вполне могла сказать и она.

Мы вместе могли это сказать.





 
Яндекс.Метрика