Мария Ватутина
ВОСЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ
стихи

Ватутина Мария Олеговна родилась и живёт в Москве. Окончила Московский юридический институт и Литературный институт им. А. М. Горького. Работала юристом, адвокатом, журналистом. Автор одиннадцати поэтических книг и многочисленных публикаций в периодике. Лауреат ряда литературных премий, в том числе премии «Парабола», учрежденной Благотворительным фондом имени Андрея Вознесенского (2017).


Мария Ватутина

*

ВОСЕМЬ СТИХОТВОРЕНИЙ




* * *


Я много думала, когда иссякли страсти,

В которых лишь затравка хороша:

Нет, вся я не умру. Но — да, по большей части

Умру, сомнений нет. Останется душа.


Где, где ты тут живешь? В скрипучем межреберье?

В сплетенье солнечном, где притаился страх?

Моя душа, птенец и веры, и безверья,

Ликующий от спеси на пирах.


Увязнув навсегда в младенческом безумье,

Училась ли летать на случай смены пут,

Когда, бестелую, тебя в бескрайнем зуме

Бессрочно разместят и звук не проведут?


Не разлетаешься в моем тяжелом теле.

Отдельная, как музыка внутри

Наушников, ты есть. Ты есть на самом деле.

А кто тебя поет, молчи, не говори.


* * *


Ни Гражданской, ни Второй мировой.

Тишина кругом, соцсеть, карантин.

Только чувствую: разлом корневой

Расползается средь русских равнин.


Разверзается средь буйных голов,

Увеличивает пропасть без дна.

Не стреляют. Не сжигают дворов.

Только знает каждый: это — война.


Миролюбия у нас ни на грош,

Покаяния у нас ни словца,

Потому что воевать невтерпеж:

Брат на брата или сын за отца.


Успокоиться бы русской душе,

Заниматься бы самою собой.

Только, видно, не умеет уже,

И не в рай она стремится, а в бой.


Видно, долго попирали ее,

Не учили со свободою жить.

Как брататься-то теперь, дурачье,

Если пропасть между нами лежит?


Если терпим даже близких едва?

Если ненависть и в этих, и в тех?

Сколько ж времени вам нужно, братва,

Чтоб избыть братоубийственный грех?


Чтоб умолкли саблезубые рты

В этом надвое разверстом дому,

Вкруг которого кресты да кресты,

Безразличные уже ко всему.


* * *


Человек, один, другой,

Ищет землю под ногой,

Чтоб возвышенное место

И надел недорогой.


Работяги и бичи,

Бедняки и богачи

Настилают как умеют

Кирпичи на кирпичи.


Залепляют белизной

Мирно стену за стеной

Поднимают к небу стены

И верхушки по одной.


А теперь установи

Символ смерти и любви.

Вот и вышел дом для Бога.

Только заходи живи.


Расступился круг тетёх.

Озираясь, входит Бог.

Темновато, но согрето,

На портретах лак подсох.


Мать узнал. И всех своих.

По углам прошелся, тих.

В этом будет слушать мертвых,

В этом утешать живых.


Остается. Подошло.

Темновато, но тепло.

Изначальный свет струится

Через верхнее стекло.



* * *


Не говори, радость моя, что жизнь бесконечна,

Даже если учесть, что чистота продляет.

Сумеречна, увечна и быстротечна,

Но возвращается и петляет.


Ты ли пять раз на дню не страшишься смерти,

Ты ли нет-нет да и завистью брызнешь в юных.

А они всего лишь позже на этой верфи,

В этих джунглях, в этих полях и дюнах.


Вот они сядут рядышком и всего лишь

Станут водку пить, дребезжать о власти

С легким чувством сиротства (ты его помнишь),

Словно оторванные от материковой части.


Ростом вышли, да памятью дурковаты,

Радость моя, и они переняли, знай же,

Ген тоски по империи, что когда-то

Была в этих местах, но, говорят, и дальше.


И какой бы кровью там ни полнились реки,

И кого бы в жертву ни приносили, дряни,

Остаются в истории только греки,

Римляне и славяне.


Эти дети ее не застали, но и их куражит

От чего-то огромного, что дышит в спину,

Но уже нематериально: не скинешь в гаджет,

Не пошлешь в корзину.


Вырастим и другую — с высоким смыслом,

По вековым методам.

Мы когда-то были империей, — кто-то пискнет

И представит себя народом.



* * *


Когда я стала невесомой

В бесцельной длительной ходьбе,

Один копатель невеселый

Раскопки вел в моей судьбе.


Он расчищал лопаткой малой

За слоем слой во мне, живой,

И накипь времени в усталой

Моей подкорке мозговой.


Теперь он мог бы докопаться

До сердцевины, где рытьё

Достигнет каменного сланца:

Все это — прошлое мое.


Вот эти белые прожилки,

Поджилки в спазмах вековых,

Кокетство, детские ужимки,

Любви закостенелый жмых.


Смотри, что делается с ними

Под спудом лет. Скорей всего,

Мне можно дать другое имя,

Не значащее ничего.


* * *


Продолжившись в очередном витке, не ведая, что прошлое исчезло, вот дева наша в бедном закутке сидит и пишет, умостившись в кресло: «Я не могу так жить, умру, уйду…» Заходится от этой мысли в плаче и добавляет мелочь, ерунду: сестре отдать косметику и клатчи.

Вот десять лет проходит как парад, письмо не пригодилось, но лежало, пока другое в череде утрат она взамен ему не написала. Давно уже горел огнем живот, и голова кружилась нездорово. «Я чувствую, что я умру вот-вот. Квартиру унаследует Петрова».

Письмо и это кануло в века, когда с Петровой разругалась дева. Пришла любовь, ребенок, жизнь, легка и радужна, но вот кольнуло слева, назначен ряд пожизненных лекарств, отдельной главкой проходящих в смете.

На двух листах друзьям своим приказ она строчит на случай скорой смерти. Одним — не бросить сына, дотянуть. Другим — архив не бросить, разобраться. Но жизнь все длится, дел — не продохнуть, а письма — просто способ проораться.

Вот сын в зените — выучить, женить; назначенные няньки не сгодились, записочки о том, как хоронить, уже четыре раза обновились. И скоро надо новую строгать, оставить четкий план существованья, когда ее не станет, «не сжигать» вписать последним пунктом завещанья.

Но как необязательны слова, как заменимы пункты и детали. Она умрет, поэтому права, но это до нее уже писали.



Дачная элегия


Хозяйка дачи в штапеле и шлепках

На корточках снимает урожай

Смородинок. Несет добычу, чтоб как

У Инны Кабыш. Над планетой жар,

Июльский, но чрезмерный, как медаль

Подарочная. Ну, сегодня красный,

А завтра черный куст. Теплоцентраль.

Стендаль несчастный.


Температурит шар земной. Но здесь

Невпроворот обыденной мороки.

На рынок съездить, купленное съесть

И остальные плотские пороки.


Вот ломятся фреш-зоны закрома.

Вот заводь рукотворная, над нею

Летают чьи-то чайки задарма,

И телик в доме гонит ахинею.


Глядеть на эти велики и лес.

Вот платный плотник на беседку влез

И чинно чинит крышу на беседке,

Вот это праздность праздности, тщета,

Куриная, мой ангел, глухота,

Когда, по данным фронтовой разведки,

Повсюду гунны-киборги в стогах,

И коптеры отпетые в бегах,

И срочные ученья у соседки.


Тут завтра голограммы вместо нас

И лилий, и осоки, и солодки.

Где у тебя лежит противогаз?

Где трап? Давай уедем на подлодке!

Звонят в слободке, и маяк погас,

А ты под этим пеклом без пилотки!


За автобаном сходит мир с ума,

Алиса оккупирует дома,

Резину жрут резиновые дети,

Смывает где-то города с людьми,

Покуда ты ложишься тут костьми,

За черную смородину в ответе.


* * *


Не различая завтра и вчера,

Ты сядешь у фейсбучного костра

И станешь вспоминать живых и прочих,

Кого — ни там, ни здесь — в квадрате нет.

Но иногда случается портрет

Среди постов и новостей сорочьих.


В бесхозном блоге тишь да благодать,

Как в запустелой даче, где печать

На всем исчезновения и тлена.

А опыта, не вскрытого допрежь, —

Хоть мажь на хлеб, хоть пей, хоть ложкой ешь,

Да не с кем поделиться совершенно.


В тумане сходят голуби с ума:

Поскольку исчезают не дома,

А зрение. Вот так и мы немеем,

Казалось бы, когда пустеет чат.

А ты лети, кричи, и зазвучат

Ответы, доносимые дисплеем.


Трещит процессор, даром что дрова.

Представь себе, покуда я жива,

Что я умру. И я в старанье давнем

Представлю: ты умрешь, все станет — прах.

И этот неподвластный вере страх

Любовью станет, лаской, состраданьем.





 
Яндекс.Метрика