Марианна Дударева
МОЯ СМЕРТЬ
Опыты

Дударева Марианна Андреевна — литературовед, фольклорист, кандидат филологических наук. Доцент Российского университета дружбы народов. Автор более 180 научных статей о русской литературе и фольклоре и трех монографий «В один голос: фольклорная традиция в поэтике С. А. Есенина и В. В. Маяковского» (2016), «Mortality in Russian literature. Pushkin, Yesenin, Balmont, Bunin» (2017), «Поиски „иного царства” в русской литературе XIX — начала XX века: фольклорная эстетика» (2018). Работы переводились на английский, турецкий языки. Живет в Москве.



Марианна Дударева

*

МОЯ СМЕРТЬ



К 80-летию со дня ухода М. И. Цветаевой



Там, в просторах голубиных —

Сколько у меня любимых!

<…>

Я на красной Руси

Зажилась — вознеси!


М. Цветаева, «Об ушедших отошедших...»


Апофатика смерти


Смерть апофатична, но характер этой апофатичности меняется со сменой эонов. Если для человека архаических представлений, укорененного в мифе, смерть имела сакральный смысл и являлась точкой перехода в другую жизнь (в древней мировой культуре сильны представления о загробном мире), если для человека средневекового, богобоязненного, смерть также была порогом, переступив который душа обретала бессмертие, попадая в ад или рай, то для человека Нового времени на первый план выходил вопрос уже о смысле жизни, а не смерти. Однако потеря этого смыслового отвеса усилила маятник художественных поэтических колебаний. Смерть, по замечанию Ф. Арьеса, автора фундаментального исследования «Человек перед лицом смерти» (1977), становится дальней для человека Нового времени, он больше не хочет о ней думать и «выставляет» в дальний угол жизни (третий этап эволюции восприятия смерти обществом — la mort longue et proche1). Однако, как это ни странно на первый взгляд, метафизическая отрешенность, утрата сакральных представлений о духовном мире усилила апофатическую природу смерти, которая перестает быть «открытой книгой» для человечества. Современный философ Владимир Варава на страницах журнала «Новый мир» уже ранее размышлял об апофатике смерти и о страхе современного человека перед Ней: «...современный человек как никогда боится смерти, испытывает чудовищный страх перед ней... И в то же время смерть никогда так вольготно не чувствовала себя на просторах социальной жизни, жизни как сегодня, которая вся пропитана различными „образами смерти”...»2 Конечно, смерть всегда была непостижимой, представляла собой тайну, но по крайней мере существовала сакральная «культура смерти»; через миф, обряды и ритуалы можно было приблизиться к ее сущности и попытаться понять и принять ее неизбежность. А. Буллер в своей новой монографии «Тема смерти в философии, истории и литературе», посвященной смерти в истории и мировом искусстве, указывает на ведущую роль мифа в культуре понимания смерти3. Итак, чем дальше мы отстоим от мифа, фольклора, составляющих имагинативный комплекс культуры (имагинация — высшая образная реальность, по Я. Э. Голосовкеру4), тем сильнее в нас угасает и трансцендентное отношение к бытию, необходимое для приближения к апофатическому горизонту смерти. Философ Н. А. Хренов в новой работе о гении и культуре грустно и справедливо отмечает: бывают такие эпохи, когда трансцендентного как бы вообще нет в культуре, само «трансцендентное восприятие бытия угасает»5. Но какой же выход мы можем найти из духовного кризиса, который нас настигает и сегодня и связан с танатологизацией социального пространства, распространением пандемии? И здесь, вслед за Варавой, мы тоже укореняемся в герменевтике текста культуры, русской культуры, которая носит логоцентричный характер и танатологический опыт которой может помочь разобраться в дне сегодняшнем. Обратимся к полузабытому эссе Марины Цветаевой «Твоя смерть».


Прирученная смерть (об эссе М. И. Цветаевой «Твоя смерть»)


В цветаеведении, как и в любом «ведении», тема смерти не особо-то и рассматривается (это понятно по человеческим психологическим причинам), хотя справедливости ради и стоит назвать ряд работ, в которых затрагиваются вопросы мортального6. И здесь мы, конечно, не будем уходить в биографизм, размышляя о трагическом загадочном уходе из жизни поэта, а углубимся в онтогерменевтику эссе «Твоя смерть», приуроченного к смерти немецкого поэта Рильке.

Цветаева пишет: «Каждая смерть, даже из самого ряда выхождения выходящая, — о твоей говорю, Райнер, неизменно оказывается в ряду других смертей, между последней до и первой после»7. Этими словами поэт вышибает все опоры из-под ног и погружает нас в глобальное танатологическое пространство мира. С одной стороны, если мы даже не верим в жизнь после смерти (и дело не столько в вере / неверии), то все же надеемся, что именно вот нас персонально единолично и будут вспоминать (как в известной песне «кто-то вспомнит про меня и вздохнет украдкой»). Мы смеем надеяться на это незабвение в чьей-то памяти, памяти дорогого человека. Неслучайно же существует даже целая отрасль в гуманитаристике, изучающая надгробия, культуру некрополя, все больше появляется исследований, посвященных коммеморативным практикам. С другой стороны, не один ты умираешь, умирают миллионы, возносясь в небо, и тогда память превращается в прапамять, приобретая вселенский масштаб, и тогда один «ты» превращается в тронное (цветаевское) «мы», и тогда предок (дед, отец) становится первопредком в веренице рождений и умираний. Именно об этом напоминает нам Цветаева, раненная в самое сердце смертью любимого Рильке. Но дальше нас как бы утешает поэт: «Каждая смерть возвращает нас в каждую. Каждый умерший возвращает нам всех до него и нас — им. Не умирали бы последующие, мы бы, рано или поздно, забыли первых» (V, 186). Владимир Янкелевич в работе «Смерть», которая, стоит отметить, вышла в те же 70-е годы на Западе, что и труд Филиппа Арьеса, так пишет о смерти с позиций ВТОРОГО лица: «На смерть мы смотрим с позиции наблюдателя, но, с другой стороны, мы погружены в нее, как в судьбу, не имеющую никакой перспективы»8. Однако смерть все-таки, по Цветаевой, не является чем-то безвыходным, она, как ни парадоксально, возвращает нас, пропуская через самое себя, в Жизнь: «Через наши уста, целующие, роднятся, подаются друг другу руки, целуемые. Через их руки, целуемые, роднятся, тянутся друг к другу уста, целующие. Круговая порука бессмертия» (V, 187). Смерть вскрывает, даже взрывает непостижимое самой Жизни, о чем в начале XX некалендарного века писал немецкий философ и антропософ Р. Штейнер: «Видеть смерть — означает видеть многое из того, что сегодня полностью сокрыто за внешними явлениями»9.

Конечно, цветаевское творчество уже рассматривалось в свете антропософских идей (см., например, книгу Р. Войтеховича10), но художника слова не стоит подводить к присяге на верность каким-либо учениям и практикам, поскольку творец вступает в творческий диалог-спор с традицией. М. Цветаева, как отмечают исследователи ее творчества, была уже состоявшимся зрелым поэтом, когда произошла ее единственная встреча с Р. Штейнером в Праге в 1923 году11. Но здесь стоит учитывать контекст большого времени, конца Нового времени, когда человечество устремилось к поиску формулы, продлевающей жизнь тела, и во главу угла ставилось именно физическое бессмертие (смешные и трагические попытки большевиков воскресить вождя революции В. И. Ленина12). И вот с этих позиций цветаевская «Твоя смерть» противостоит натиску цивилизации, технократизации, отделяющих человека от сакрального, делая его метафизически отрешенным.

Янкелевич пишет, что невозможно и помыслить о смерти, невозможно прожить смерть Другого, но для поэта Цветаевой смерть поэта Рильке — своя собственная: «Твоя смерть, Райнер, — говорю уже из будущего, — дана была мне, как триединство» (V, 187). Но вот ПОЧЕМУ любившая Цветаева, так страстно рассуждавшая о смерти, не озаглавила эссе «Моя смерть»? Возможно, она, как человек конца Нового времени, на каком-то интуитивном уровне все-таки отставила смерть, пусть и на расстояние вытянутой руки или ладони (рукопожатие Смерти?). В сводных тетрадях поэта интересны для нас размышления о смерти А. Блока: «Смерть Блока. Еще ничего не понимаю и долго не буду понимать. Думаю: смерти никто не понимает. Когда человек говорит: смерть, он думает: жизнь… Смерть — это когда меня нет. Я же не могу почувствовать, что меня нет. Значит, своей смерти нет» (VIII, 52). Возможно, по-человечески она отстранила смерть, вербально, подчеркивая статус второго лица. Возможно... Теперь трудно ответить на этот вопрос, но ясно одно: каждая смерть, а особенно того, кого мы так горячо любим, становится нашей собственно и собственной. Мы умираем и возрождаемся в этом человеке. Цветаева воспринимала смерть любимого Блока как вознесение, восхождение (по духовной лествице). Таков характер и русского Эроса, который имеет высокую космическую модальность в русской литературе, приближает нас к Смерти и возрождает одновременно.


P. S. Не комильфо отмечать юбилей со дня с...и. Но ведь пушкинское 100-летие праздновала русская эмиграция, отвечу я вам. Танатос всегда парадигматичен Эросу, они идут рука об руку, в русском космо-психо-логосе уж точно. Русские художники слова, отбывшие из России на философском пароходе, в страшный апофатический 1937 год, не сговариваясь, отмечали пушкинский юбилей. И тогда это было онтологически и аксиологически значимо и необходимо. И тогда никто не мыслил смерть как итог, как конец. Н. Тэффи ярко это передала: «Мы сейчас переживаем великие пушкинские дни. ...Мы верим в его величие, мы признаем его гений, и мы его защищаем, как чудотворную икону от кощунственных рук иноверцев»13. Конечно, нельзя сказать, что мы сейчас переживаем цветаевские дни или чьи-либо другие дни, карантинное время сегодня вне календаря, и люди переживают СВОИ дни и беды, но Цветаева своим дерзким эссе «Твоя смерть» нам напоминает, что ВСЕ мы едины перед лицом вечного, что уход каждого — наша личная потеря и наша великая сплоченность. Поэтому я могу называть это эссе в поддержку всех любимых отбывших и всех-всех ушедших — отошедших «Своя с...ь» (освоенная смерть).



1 Арьес Ф. Человек перед лицом смерти. М., «Прогресс — Прогресс-Академия», 1992, стр. 273.

2 Варава В. Danse macabre человека цифровой эпохи. — «Новый мир», 2021, № 3.

3 Буллер А. Тема смерти в философии, истории и литературе. СПб., «Алетейя», 2019, стр. 22.

4 Голосовкер Я. Э. Имагинативный абсолют. М., «Академический проект», 2012.

5 Хренов Н. А. Гений и культура: трансцендентное в творчестве Бетховена. — «Вестник Русской христианской академии», 2021. Т. 22. Вып. 1, стр. 251.

6 Дзюба Е. В. Концепты жизнь и смерть в поэзии М. И. Цветаевой. Екатеринбург, 2001.

7 Цветаева М. И. Собр. соч. в 7 т. М., «Эллис Лак», 1994. Т. 5, стр. 186. Далее тексты произведений Цветаевой цитируются по названному изданию с указанием тома и страницы в круглых скобках.

8 Янкелевич В. Смерть. М., Литературный институт им. А. М. Горького, 1999, стр. 409.

9 Штейнер Р. Апокалипсис. Ереван, «Лонгин», 2009, стр. 99.

10 Войтехович Р. Цветаева и Штейнер: заметки на полях одной книги. — В кн.: Войтехович Р. Марина Цветаева и античность. М., Дом-музей Марины Цветаевой, 2008, стр. 294 — 303.

11 Кузнецова Т. Цветаева и Штейнер. Поэт в свете антропософии. М., «Присцельс», 1996.

12 См.: Масинг-Делич А. Упразднение смерти. Миф о спасении в русской литературе XX века. СПб., «Academic Studies Press» / «БиблиоРоссика», 2020, стр. 19 — 20, 34.

13 Тэффи Н. А. Пушкинские дни. — Пушкин в эмиграции. 1937, стр. 663, 665. Опубликовано в Нью-Йорке в 1949 году, когда праздновалось 150-летие со дня рождения поэта.







 
Яндекс.Метрика