Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
Библиографические листки


ПЕРИОДИКА


«Вопросы литературы», «Горький», «Звезда», «Знамя», «Коммерсантъ», «Литературная газета», «Москва», «НГ Ex libris», «Нева», «Новое литературное обозрение», «Правмир», «Ревизор.ru», «Русская Idea», «Труд», «Урал», «Шаги/Steps», «FITZROY MAGAZINE», «Textura»


Евгений Абдуллаев. «Движенья нет, сказал мудрец брадатый…» «Философская эпиграмма» Пушкина и спор о гекзаметре. — «Вопросы литературы», 2021, № 3, май — июнь <http://voplit.ru>.

«Таким образом, все три варианта ответа на вопрос о том, с кем Пушкин полемизировал в „Движении”, выглядят неубедительными. Все они исходят из „внешних” контекстов (философского или политического), игнорируя „внутренний” — литературный. Я намерен предложить интерпретацию „Движения”, исходя прежде всего из тех литературных и полемических задач, которые решал Пушкин в период его написания. С этой целью будет рассмотрен ближайший контекст „Движения” — те „невиннейшие” эпиграммы, в числе которых оно было послано Вяземскому. Далее кратко скажу о том, какие литературные смыслы несла в себе у Пушкина фигура киника Диогена. Наконец, попытаюсь показать, что „Движение” было связано с полемикой вокруг гекзаметра, а адресатом его был Вильгельм Кюхельбекер».


Антон Азаренков. «Сакральный движ». Дискурс «метафизического пацанства» в русской песенной лирике. — «Вопросы литературы», 2021, № 4, июль-август.

«Этика „пацанства”, основанная на солидарности, физической силе, презрении к интеллектуализму и прочих стереотипных качествах „мужских союзов”, давно вышла за рамки своего социального субстрата — криминализированной городской молодежи — и оказала большое влияние на многие вполне благополучные слои общества, в том числе и на творческую интеллигенцию. Перейдя из уличного и сетевого (пост)фольклора в область профессионального творчества, „пацанский” дискурс со свойственным ему снижающим пафосом столкнулся с другими, в том числе и резко контрастными способами объяснения мира. Именно об одном таком столкновении — синтезе „пацанства” и широко понимаемой „метафизики” (трансцендентальности, духовности, мистики) — и пойдет разговор в настоящей статье».

«Черты „метафизического пацанства” мы выделяем на материале песенной лирики, обращение к которой обусловлено общей тенденцией к вытеснению контркультурных явлений за границы элитарной поэзии. Обширность распространения в текстах современных исполнителей образа „гопника”, вступающего в контакт с потусторонним миром, говорит о наличии в российской культуре некоего тренда, который, давно обжившись в галерейном искусстве и фестивальном кинематографе, все настойчивее проникает и в сферу словесного творчества».


Денис Ахапкин. Бродский и Вергилий: эклоги для нового времени. — «Новое литературное обозрение», 2021, № 3 (№ 169) <https://www.nlobooks.ru>.

«Фигура римского поэта была интересна Бродскому, как представляется, прежде всего потому, что с середины шестидесятых он не переставал искать, каким образом можно сочетать позицию „человека частного”, не принадлежащего к партиям и направлениям, с участием в литературном процессе, неизбежно вписанном в социально-политический контекст. Свидетельством тому служит и послеотъездное письмо Бродского к Брежневу, и деятельность на посту поэта-лауреата США (воспринимавшаяся некоторыми как ненужная суета на декоративной по сути должности), и целый ряд высказываний в эссе и интервью, и, наконец, поэтические тексты — от „Народа” до „Подражания Горацию”. Позиция Вергилия, находившегося по большей части в стороне от политических событий и в то же время косвенным образом — стихами — активно в них участвовавшего, чрезвычайно притягательна для Бродского. Автор „Энеиды” оказывается „поэтом для новой эпохи”».

«Таким образом, как и у Вергилия, у Бродского в жизнь природы с неизбежностью вторгается политическая, точнее, историческая действительность. В четвертой эклоге размышления о времени и ангелах даны на фоне воспоминаний о Зимней войне, закончившейся до рождения Бродского, однако оставившей важный след в его литературной биографии и локальной идентичности поэта переименованных территорий. В пятой эклоге последние известия с именами Сталина и Хрущева звучат на заднем плане идиллической дачной картины. В шестой поэт вспоминает о не доживших до оттепели, лагерях, а также вплетает, как бы случайно, в лирический диалог упоминание о Галлиполи — отсылая таким образом к одной из крупнейших (и кровопролитнейших) операций Первой мировой войны. Но в фокусе внимания Бродского не столько история, сколько ее преломление — и переосмысление — в поэзии».


Наталья Барышева. Две Меланхолии, или «Как насчет песни?» К 550-летию Альбрехта Дюрера, 65-летию Ларса фон Триера и 10-летию фильма «Меланхолия». — «Москва», 2021, № 8 <http://moskvam.ru>.

«Но вернемся к гравюре Альбрехта Дюрера. Кто этот Гений, главный персонаж картины? Могущественный Дух, которому подвластно все. У него есть ключи от всех тайн мира. У него есть деньги, власть, помощники на земле и на небе, все инструменты, схемы, ученость, он может сделать людей счастливыми, спроектировать для них любую модель, придумать для них все, чего только может пожелать просвещенное человечество... Но почему вместо Духа Святого для него воссияла своей смеющейся мордой летучая мышь Меланхолия? Есть ли что-то, что не вписывается в его планы, ускользает от него? Кажется, есть. И это „что-то” — девять заповедей блаженства. Без них человек не может быть „как дети”, не может быть „милостивым”, „плачущим”, „ищущим правды”, он не может быть искренним. Он может только считать деньги и „вести себя прилично”, чтобы иметь их все больше и больше. <...> Планета Меланхолия просто санитар Вселенной, она пришла и вынесла труп».


Кирилл Бенедиктов. Паруса Николая Гумилева. — «FITZROY MAGAZINE», 2021, 26 июня <https://fitzroymag.com>.

«Те, кто убил Гумилева, кто впоследствии пытался вычеркнуть его имя из истории России — утонули в темных водах Леты. Если мы сейчас и вспоминаем их имена, то так, как вспоминают вымерших отвратительных чудовищ мезозоя. А Гумилев — как и Пушкин, как и Лермонтов — вот он, с нами, живой».

«В „Оптимистической трагедии” Вс. Вишневского комиссар (!) прямо цитирует „Капитанов” („Очень любопытно, что вы наизусть знаете Гумилева”, — замечает другой персонаж). Один из ранних рассказов братьев Стругацких назван строчкой из второй части поэмы „Капитаны” — „Первые люди на первом плоту”. В романе Ивана Ефремова „Час Быка” цитируется поэма „Открытие Америки” <...>».

«За два месяца до гибели, в июне 1921 г., Гумилев по приглашению адъютанта командующего Черноморским флотом контр-адмирала Немитца едет на адмиральском поезде в Крым. Там, в Крыму, он совершает еще одно морское путешествие — на канонерской лодке от Севастополя до Феодосии. Командир отряда канонерских лодок С. А. Колбасьев оказался большим почитателем таланта Гумилева:


Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.


Это была последняя встреча Гумилева с морем, в стихию которого он был влюблен всю жизнь».


Михаил Берг. Радикалы и консерваторы: два поколения русского андеграунда. — «Горький», 2021, 6 августа <https://gorky.media>.

«Если говорить о смене поколений в андеграунде, который именовался советским (по причине нахождения внутри советского общества), хотя был при этом преимущественно антисоветским (по доминирующей идеологической направленности), то ситуация структурирования поколений в последний период существования андеграунда (то есть в период до перестройки) облегчается тем, что андеграунд давно принадлежит истории».

«Насмешливый упрек, которым пользовались в андеграунде: эти стихи уже можно печатать (в „Звезде” или „Знамени”, в зависимости от культурной прописки), грубо, приблизительно, но при этом концептуально понятно обозначает границу явления. Если можно печатать (или можно, но при дополнительных основаниях и усилиях), то это не андеграунд».

«То есть проходным баллом, а точнее — функцией, казалось бы, факультативной, но при этом социально важной константой оказывалось отношение к советской литературе и вообще к советскому как дискредитированному. И легко увидеть, что среди комплементарно воспроизводимых и развиваемых в андеграунде тенденций были прежде всего те, которые дискредитировались, запрещались в советской культуре. Это могли быть поэтические или прозаические интенции 20 — 30-х годов, приемы западного модернизма, дискриминируемого и отвергаемого „совком”, отчасти стратегии эмигрантской литературы (с оговорками, о которых еще будет сказано), явления дореволюционной литературы из числа запрещенных или редко упоминаемых и используемых».

«При этом сама по себе антисоветскость как акцентированный прием не обеспечивала признания в рамках андеграунда, если она не опиралась на комплементарное воспроизведение культурных тенденций, запрещенных в советской культуре (и, конечно, на оригинальность собственной обвязки культурного фундамента)».


«Борьба за чтение обречена». Галина Юзефович. Почему нам стоит чаще обсуждать прочитанное. Беседу вела Дарья Кельн. — «Правмир», 2021, 9 августа <http://www.pravmir.ru>.

Говорит Галина Юзефович: «Русская литература, к сожалению, очень маленькая. Делать какие-то выводы на основании того, что мы выбираем, сложно. <...> Она очень компактная, непропорциональная размеру страны и уровню запросов. Страна большая, а литература маленькая — современная, по крайней мере. Даже классическая литература наша очень великая, но не очень большая: если мы начнем перечислять великих, ну или просто важных английских писателей XIX века, мы устанем».

«Моя бабушка была немного интеллектуальным снобом. Если она читала что-нибудь умное — например, Сартра, — то, отправляясь стоять в очереди или планируя поездку в метро, она эту книгу всегда держала гордо. Это было важно для нее, это формировало ее публичную идентичность. Когда бабушка бралась за какую-нибудь ерунду — например, „Анжелику”, — она оборачивала ее в газетку, чтобы никто не видел, что она читает».

«Наверное, нужно знать, отчего умерла Муму, кто такой Дон Кихот и почему у мадам Бовари в жизни все плохо сложилось. Этих книг мало. И пытаться за пределами этих фундаментальных вещей выстраивать списки еще чего-то там обязательного незачем».


Ирина Винокурова. Нина Берберова: Труды и дни по дневникам и письмам (середина 1930-х — середина 1960-х). — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 8 <https://magazines.gorky.media/zvezda>.

«Из ранних дневников Берберовой до нас дошел лишь небольшой отрывок, покрывающий примерно двадцать месяцев: с конца апреля 1932-го по конец декабря 1933-го. <...> Продолжала ли Берберова вести дневник в 1934 году, равно как и в последующие несколько лет — вплоть до осени 1939-го, сказать невозможно. В ее архиве дневники за это время не сохранились, да и в „Курсиве…” о них ничего не говорится, зато Берберова упоминает о нескольких сделанных в эти годы отдельных записях. Наиболее важная из них касается предсмертной болезни и смерти Ходасевича. Эту запись, начатую 13 июня 1939 года, когда стало понятно, что конец очень близок (Ходасевич скончался на следующий день), и завершенную 23 июня, через неделю после похорон, Берберова практически дословно воспроизводит в „Курсиве…”. Похоже, что такого рода записями, сделанными по следам самых значительных событий или разговоров, дело в то время и ограничивалось. <...> Однако к осени 1939 года ситуация радикально изменилась. Начало войны и осознание исторической важности момента, а также предчувствие неизбежных перемен побудили Берберову снова взяться за дневник».


Дмитрий Володихин. Михаил Павлович Саблин: боевой адмирал и спаситель белого Крыма. — «Москва», 2021, № 8.

«В сущности, на протяжении 1919 года и первых месяцев 1920-го вице-адмирал воссоздавал Черноморский флот, уже умерший, рассеянный, превращенный в руину, и воссоздал его чудом, мало того, довел до вполне боеспособного состояния. Именно он выпросил у союзников уведенные ими корабли, когда-то входившие в состав Российского императорского флота, организовал тотальный ремонт всего, что могло плавать под Андреевским флагом, осуществил набор команд и установил строгую дисциплину».

«Следует добавить к этому одно немаловажное обстоятельство: летом 1920 года Михаилу Павловичу удалось совершить своего рода военно-организационное чудо. Он сумел вывести основные силы флота как организованное соединение в Каркинитский залив, вести там боевые действия, в частности обстреливать позиции войск РККА, и, кстати, именно тогда в первый и единственный раз вел стрельбу главным калибром новейший линкор дредноутного типа „Генерал Алексеев” (первоначально именовался „Император Александр III”). Все это — несмотря на катастрофическую нехватку специалистов самого разного профиля, а также чудовищную дезорганизацию флота в предыдущий период».

«Оценим же, какова польза от жертвенных трудов М. П. Саблина для Белого движения — в человеческих жизнях и в спасенных им ресурсах. Это, разумеется, все 150-160 тысяч беженцев Крымской эвакуации 1920 года».


Наталья Гамалова. Иннокентий Анненский: облик поэта. — «Вопросы литературы», 2021, № 4, июль-август.

«Мы намерены рассмотреть внешность и костюм не персонажей, скажем, трагедий Анненского, а его самого. Наша задача — попробовать разобраться в воспоминаниях о внешнем облике Анненского, соединить словесные описания мемуаристов, с одной стороны, с фотографическими изображениями поэта и с историей европейского костюма — с другой, и, наконец, ответить на вопрос о дендизме Анненского».


Валентин Головин. Секретный код Гайдара: телесность в повести «Тимур и его команда». — «Новое литературное обозрение», 2021, № 4 (№ 170).

«Почему именно изучение телесности представляется для нас особенно важным для выявления имманентных качеств повести Гайдара? Во-первых, анализ телесного кода позволяет выявить и сравнить характеристики персонажей повести, а свойством телесности обладают все персонажи, поскольку оно входит в ядро прототипического представления о человеке. Во-вторых, основные герои повести — подростки, мальчики и девочки, и именно репрезентация их телесности, включая мимику и жесты, характеризует поле отношений между персонажами. Телесные переживания очень важны для пубертатного возраста, а если мы говорим о Тимуре и Жене, то речь идет о тринадцатилетних подростках, а не о детях. Их любовь проходит в пубертатный период, который Гайдар четко и недвусмысленно обозначает: Женя трижды созерцает себя (в зеркале и никелированном чайнике), она вырастает из платьев, у нее мурашки пробегают по груди. В-третьих, как мне представляется, телесность не идеологизирована в повести, хотя исследователями и предпринимаются попытки трактовать образ Тимура в телесно-идеологической оптике „маскулинности”. На наш взгляд, „маскулинность” не заложена в самом тексте, а привносится в него из идеологического контекста эпохи. В-четвертых, телесность, несомненно, считывается читателем, особенно принадлежащим к детской аудитории. Таким образом, „поле телесности”, представленное в тексте, оказывается адекватным отражением сети авторского внимания к тем или иным персонажам. В-пятых, можно сказать, что исследование телесности, которое предпринимается впервые в „гайдароведении”, позволит верифицировать наши предположения о главном герое и главном мотиве повести, специфике ее конфликта, присутствии/отсутствии эротического начала. „Телесный” код становится критерием верификации, на который не влияет идеологический вектор восприятия и изучения повести».


«Голову срезал палач и мне…» Сто лет назад был арестован и расстрелян Николай Гумилев. Текст: Леонид Павлючик. — «Труд», 2021, № 61, 20 августа <http://www.trud.ru>.

Говорит Юрий Кублановский: «Ходасевич в сравнении с Гумилевым — человек сугубо штатский, партикулярный, чуждый патриотическому армейскому духу. Гумилев воин по сути. Если тут и было что-то поначалу напускное, то вскоре сделалось для него органичным. Другое дело, что он, быть может, опоздал родиться. У него, как у Пушкина или Лермонтова, было труднообъяснимое влечение к физической опасности. В Золотой век он был бы уместнее».

«Вы забыли упомянуть еще и Осипа Мандельштама: „Когда октябрьский нам готовил временщик ярмо насилия и злобы”. Или строки Ахматовой, которые так восхищали Блока: „Когда приневская столица, забыв величие свое, как опьяневшая блудница, не знала, кто берет ее”... Видимо, Гумилев по возвращении в Россию был так оглушен увиденным, что не нашел нужного ключа для политической лирики. Но вот его прославленное стихотворение „Заблудившийся трамвай” с жуткими образами я воспринимаю, как стихотворение политическое, несмотря на смысловые отсылы к ХVIII столетию».


Игорь Дуардович. Дело «Хранителя древностей». — «Вопросы литературы», 2021, № 4, июль-август.

«В начале августа 1939 года Юрий Домбровский сел в Алма-Ате на московский поезд. Арестуют его вскоре по приезде в столицу. Ему тридцать лет. Он везет в Москву новый роман „Хранитель древностей”, вещь законченную и объемную — 35 печатных листов. Однако это был еще совсем не тот, известный нам, „Хранитель…” 1960-х — то была совсем другая вещь».

«За семь лет от первой высылки до нового ареста — с 1932 по 1939 год — Домбровский сильно изменился. Вот обнаруженная нами в деле 1939 года фотография, сделанная в тюрьме перед этапом (она опубликована в журнале „Дилетант”). Непривычно короткая стрижка. Нет еще знаменитого черного вихра, торчащего на голове каким-то звериным знаком. Но между этим фото и аналогичным в деле 1932 года разница такая, как если бы между двумя снимками пролегли не семь лет, а срок в два раз больший. Домбровский 1939 года выглядит сорокалетним мужчиной, еще крепким, но уже побитым судьбой. Помятый, расхристанный человек, которого застали врасплох, скорее всего, вырвали прямо из постели, — верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а вместо воротника — чахлый язычок, одним краем он высунулся на пальто, а другим, скомканным на шее, завернулся внутрь».

«По пути в Москву сложилось стихотворение, которое Домбровский еще не успел записать, таким моментальным был его арест: чуть ли не сняли с поезда».


А. К. Жолковский. Тяжелая потеря. — «Новое литературное обозрение», 2021, № 3 (№ 169).

«Менее всего я ожидал, что мне доведется писать о Коле Богомолове в этом жанре».


Екатерина Злобина. Плохой хороший Клим Самгин. — «Москва», 2021, № 8.

«А поскольку в романе — если не считать „проходящих” персонажей из народа (Анфимьевну, трогательного повара-монархиста, Таню Кулакову и им подобных) — нет равноценного „противовеса” позиции Самгина, то и воспринимается Клим не как „антигерой”, а как свидетель. Свидетель трагедии — собственной, личной и драмы исторической. Впрочем, о Климе Самгине как о типе можно говорить вечно. И вряд ли он когда-либо устареет как тип, пока существует такое явление, как „интеллигенция”, пока случаются „смутные времена”».

См. также: Дмитрий Бавильский, «В поисках рыхлого времени. Дневник читателя: „Жизнь Клима Самгина”» — «Новый мир», 2021, № 9.


Александр Зорин. О неплохих в общем, но глупых и несчастных людях. Джозеф Конрад и Михаил Булгаков. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 8.

«Мне представляется, что Булгаков использовал мотивы из Конрада не только в „Мастере и Маргарите”, но и в некоторых других своих сочинениях. Речь пойдет о доказательствах литературного влияния, которые могут быть выявлены при непосредственном сравнении текстов рассматриваемых авторов, о заимствовании отдельных конрадовских мотивов при полном сохранении Булгаковым его особого авторского голоса и своеобразия сюжетных коллизий».

«Со своей стороны я не могу не упомянуть, что и в „Двенадцати стульях”, и особенно в „Золотом теленке” есть моменты, указывающие на влияние Конрада».


Игра в жмурки с читателем. Александр Минкин о Пушкине и Чехове, о немоте Онегина и о том, что Тригорин, говоря о себе, копирует Мопассана. Беседу вел Евгений Лесин. — «НГ Ex libris», 2021, 26 августа <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.

Говорит Александр Минкин: «Я спрашивал разных людей, в том числе актеров, которые играли „Вишневый сад”, и режиссеров, которые его поставили: площадь-то какую Лопахин предлагает на участки резать? Самый распространенный ответ: два гектара. Редко кто говорил „пять гектаров”, один сказал: „десять”. А правильный ответ: 1100 (тысяча сто) гектаров! И написано у Чехова по-русски, достаточно таблицы умножения, чтобы это понять. И это многое меняет. Мы начинаем понимать душевное состояние действующих лиц, потому что, когда они выходят на крыльцо или смотрят в окно, все, что они видят, все до горизонта — это их земля. Совершенно другое ощущение жизни».

«Персонажи „Чайки” во втором акте вслух читают книгу. Какую — мы не знаем, публика на спектакле слышит всего несколько строк. Появляется Нина Заречная, заглядывает через плечо Аркадиной, у которой на коленях открытая книга: „— Это у вас что? — Мопассан, ‘На воде’, милочка”. Сцена продолжается, и никто из публики, и никто из артистов, и никто из режиссеров ни хрена не знает, а что это за „Мопассан ‘На воде’, милочка”. Что там написано? Загляните же наконец. Вот я это и сделал. А там, вообразите, о том, как устроен мозг и глаз писателя — именно то, на что Тригорин Нине жалуется: как ему тяжело жить, потому что он писатель, и как устроен его глаз. Никто не удосужился эту книгу прочитать. И значит, не видели, что Тригорин, рассказывая Нине о себе, о своей участи, просто пересказывает Мопассана „На воде”. Оставшись одна, Нина эту книжку откроет и поймет, что писатель Тригорин пять минут назад соловьем разливался по чужим прописям. Многие юноши, объясняясь в любви, читают чужие стихи как свои или копируют чьи-то приемы. И вот оказывается, Тригорин — боже мой, боже мой!..»

«Финал „Онегина”, финал „Метели” из „Повестей Белкина” и финал „Дубровского”, и даже финал „Каменного гостя” — один и тот же. Когда это вдруг понимаешь, кажется, что сейчас сойдешь с ума».


Юрий Каграманов. Безбрежное отчаяние покоя. — «Русская Idea», 2021, 5 августа <https://politconservatism.ru>.

«Большой поэт Эзра Паунд, влюбленный в Китай и оказавший существенное влияние на нынешние представления о нем на Западе, отразил эту сторону конфуцианства в следующих строках (даю подстрочный перевод):


Если в душе человека нет порядка,

Он не может распространить порядок вокруг себя,

И если в душе человека нет порядка,

Его семья не будет вести себя подобающим образом,

И если в душе князя нет порядка,

Он не сможет установить порядок в своих владениях.


Порядок — ключевое понятие в конфуцианстве. Оно есть атрибут Золотой сферы (как ее удачно назвал другой поэт, Готфрид Бенн), которую «совершенномудрый» учитель Кун выгородил в мире. За пределами Сферы царит хаос, который должен вызывать страх и отвращение (в традиционной китайской музыке его изображает гром барабанов, тогда как поэзию земной жизни передают нежные звуки флейты). Слишком много хаоса в космической жизни; недаром у Конфуция нет интереса к космогонии. И вот принципиальное отличие от христианства: души умерших отходят в хаос и оттуда способны вредить живым».

«Европейцев, того же Паунда, к примеру, более всего обаяла как раз эстетика традиционного Китая, но эстетика представляет собою до некоторой степени самозамкнутый мир, отделенный от онтологии. В подтверждение этого можно указать на увлечение европейцев античными, языческими верованиями, начавшееся в XV — XVI веках, достигшее апогея в XIX-м и не вполне угасшее до днесь. Греко-римские боги отвечали и отвечают нашей эстетической потребности, но никакого отношения к объяснению реальности не имеют. В отношении Китая четкое отделение эстетики от онтологии демонстрирует еще один большой поэт, Поль Клодель, который, в отличие от Паунда, никогда не бывавшего в Китае, много лет провел в этой стране на дипломатической работе и неплохо знал китайский язык. Клодель тоже был влюблен в Китай, точнее, в некоторые его особенности (на русский язык переведена его замечательная книга о Китае „Познание Востока”), но это не мешало ему держать на ночном столике Библию и регулярно ходить к католической мессе».

«В сердцевине конфуцианства — „безбрежное отчаянье покоя”».

Сокращенный вариант статьи под названием «Чем опасен Китай. Какова духовная основа „мягкой силы” Поднебесной в XXI веке?» напечатан в газете «Ведомости», 2021, 3 августа <https://www.vedomosti.ru>.


Алексей Комм. «Непрерывный текст»: как сегодня читать Андрея Битова. — «Горький», 2021, 5 августа <https://gorky.media>.

«Проза Битова — не умная, не сложная, не скучная, нет. Она просто написана человеком, которому никуда не надо, который в самом начале уже пришел. Никуда вести вас он тоже не собирается — упаси Бог. В каждой точке, на каждой странице — остановка. Никуда не пойдем. Чтение медленное и долгое, насыщающее, заставляющее отложить книгу и закрыть глаза».


Литературные итоги первого полугодия 2021. Часть II. Отвечают Анна Голубкова, Ольга Бугославская, Вадим Муратханов, Лев Наумов, Олег Демидов, Андрей Василевский, Елена Иваницкая. — «Textura», 2021, 7 августа <http://textura.club>.

Говорит Анна Голубкова: «Уходит старшее поколение — и по „естественным” причинам, и из-за пандемийного коллапса системы здравоохранения, оставляя после себя невосполнимую пустоту. Уходят и самые яркие представители поколения 1980-х, не пережившие кризис среднего возраста. Этот уход тоже очень болезненный, потому что их место в культуре навсегда останется незанятым. То, что не сказали они, не скажет больше никто и никогда. Но в то же время для тех, кто остался, их решение по своей воле прекратить существование становится вызовом и той пограничной ситуацией, которой так не хватало, видимо, этому поколению. И разговор об ушедших становится для многих из них разговором в первую очередь о самих себе и собственном экзистенциальном выборе. To be, or not to be, that is the question».


Евгений Лукин. Милый друг Змей Горыныч. О русском Эросе. — «Нева», Санкт-Петербург, 2021, № 8 <https://magazines.gorky.media/neva>.

«...В русской волшебной сказке змей, прежде всего, „представлен всадником” (Пропп). В облике всадника является в стольный град Киев и былинный змей, которого к тому же сопровождают весьма необычные спутники:


Впереди-то бежат да два серых волка,

Два серых-то волка да два как выжлока,

Позади-то летят да два черных ворона.


Алеша Попович освобождает Киев от Тугарина”


Есть расхожее мнение, что змей обретает в былине реальные черты половецкого кочевника, известного своим коварством и вероломством. <...> Между тем тотемом степной орды является не змей, а лебедь или гусь. Потому и бытует другое название половцев — куманы („кум” означает „лебедь”). Потому и творец „Задонщины” традиционно сравнивает орду Мамая с лебединым и гусиным стадом. Потому и поныне рассказывается старинная сказка, как гуси-лебеди уносят непослушное дитя за темные леса».

«...Почему Змея Тугарина сопровождают именно два волка, именно два ворона? Эпический певец знаком со скандинавской мифологией не понаслышке: он постоянно общается с варягами, для которых образцом идеального властителя, идеального воина, идеального „мастера песни” является верховный ас Один. В небесном жилище Валгалле этот ас восседает за пиршественным столом, уставленном жбанами с „медвяным питьем”. Перед ним кружатся два волка, выпрашивая мясо дикого вепря, а позади „два ворона сидят у него на плечах и шепчут на ухо обо всем, что видят и слышат” („Младшая Эдда”). Эддический миф о вещих воронах, каждое утро сообщающих Одину последние новости со всего света, известен древним славянам, которые даже изготовляют стальные кресала с ажурными рукоятями, где изображаются две хищные птицы и бородатый мужчина между ними. Этот миф проникает и в русскую народную сказку, где многоглавый змей, оседлав волшебного коня, выезжает на калиновый мост с черным вороном на плече и ощетинившимся хортом (волком) позади».


Мария Майофис. «Этот стиль близок миллионам читателей…»: переосмысление понятия «романтический» в советской культуре 1950-х годов. — «Новое литературное обозрение», 2021, № 4 (№ 170).

«Моя предварительная гипотеза состоит в том, что в середине и конце 1950-х годов в советской литературной и художественной критике происходит реабилитация и легитимация „романтизма” и „романтического”, а параллельно — и расширение значений этого круга понятий. Решить эти задачи оказывается возможным благодаря последовательному выстраиванию фигуры имплицитного читателя и зрителя, который, как представлялось тогда, ждет и даже требует от литературы, театра, кино и изобразительного искусства целенаправленного внедрения „романтики”».

«Пожалуй, самую емкую формулу для нового осмысления „романтического” в искусстве и жизни предложил Илья Эренбург в повести „Оттепель”, опубликованной в майском номере „Знамени” за 1954 год, за несколько месяцев до статьи Кассиля. Один из главных героев „Оттепели”, Коротеев, многократно называет своего молодого коллегу Савченко „романтиком”, намекая на неуместность его идеализма и юношеских порывов, но по прошествии времени убеждается, что Савченко был прав, потому что для нового времени нужны и новые люди — „романтики”. Где их найти, как создать? „Слишком крутой подъем, воздух редкий, гнилые легкие не выдерживают. <…> Просвещать мало, нужно воспитывать чувства. <…> Но как воспитать чувства? Наверное, трудно. <…> Трудно, но возможно: горением, чутьем, волей” (курсив мой — М. М.). Воспитание чувств, установление новых режимов эмоциональности — вот как формулировалась в 1954 — 1955 годах главная цель оттепельного „возвращения к романтизму”».


Оксана Мальцева. Гоголевские коды в повести Б. Пастернака «Охранная грамота». — «Новое литературное обозрение», 2021, № 4 (№ 170) .

«Эта работа является попыткой рассмотреть повесть Б. Пастернака в контексте ее заглавной аллюзии, которая, на наш взгляд, диалогически связывает это произведение с повестью Николая Гоголя „Пропавшая грамота” (1831) (можно увидеть и перекличку в датировке произведений)...»


Светлана Маслинская. Бить или молчать? (Об изображении телесных наказаний в советской детской литературе). — «Новое литературное обозрение», 2021, № 4 (№ 170).

«Начиная с 1970-х годов порка и другое насилие над ребенком перестают быть зрелищем для сторонних глаз, в большинстве своем о насилии сообщается как о ситуации, состоявшейся приватно. Из 15 эпизодов (на 12 произведений) телесных наказаний детей 9 — это эпизоды из произведений Крапивина, персонажи-дети которых, с одной стороны, чутко прислушиваются к чужой беде, настроены услышать зов о помощи, с другой — готовы активно противодействовать злу».

См. также: Светлана Маслинская, «Магия пионерской символики: советское прошлое в современной детской литературе» — «Новое литературное обозрение», 2021, № 3 (№ 169).


Наглость знать, что это стихи. Дмитрий Воденников о поэтах как о хищниках и компьютере, который вряд ли сможет переживать о смерти. Беседу вел Юрий Татаренко. — «НГ Ex libris», 2021, 5 августа.

Говорит Дмитрий Воденников: «...Мне кажется, что женщина в конце ХХ века и в последующее время действительно привнесла в поэзию другую оптику. Не принципиально иную — но обращают на себя внимание новые темы, их нюансировка. Женщины-поэты — Мария Степанова, Вера Павлова, Фаина Гримберг, Линор Горалик, Елена Шварц, Ольга Седакова — очень сильно обогатили современную русскую поэзию. Они заговорили совсем не о том, о чем говорила Ахматова. Они не „учили женщин говорить”. А стали исследовать общечеловеческое. Кого больше будут вспоминать потомки? Не думаю, что тут будет деление поэтов по половому признаку. Запомнится тот, кто сказал самую большую правду про себя. Не про свое время, а именно про себя. Например, Кирилл Медведев. Федор Сваровский. Может быть, и ваш покорный слуга…»

«Для меня ХIХ век — это Тютчев. Далее — Мандельштам. И Заболоцкий. Совершенно несочетаемые поэты. Но мне они кажутся воплощающими какие-то важные вещи ХХ века. Поэты нашего века — вышеупомянутая Линор Горалик, Сергей Гандлевский и… Не знаю пока, кто еще. Это тот, кого я пока не знаю».

«Наверное, 700 рублей — для меня приемлемая цена за книгу стихов, сборник интервью или эссе. Тысяча — это, по-моему, чересчур».

«Может быть, мне было бы интересно прочитать сборную биографию подпольных советских поэтов — Холина, Некрасова, Ахметьева… Сапгира сюда же можно добавить».


Опрос по «женской поэзии». Часть 1. «Поэзии все равно, мужчина вы или женщина». Текст: Елена Сафронова. — «Ревизор.ru», 2021, 18 августа <https://www.rewizor.ru>.

Говорит Ольга Аникина: «К примеру, мой текст, в котором отражается тема гендерного неравноправия, никогда не будет признан „Фем-письмом”, потому что я не декларирую идеи феминизма во всем корпусе своих текстов. Ну и, конечно, фем-письмом он не станет, потому что я активно работаю в традиционной силлаботонической манере, и гораздо реже — в актуальных техниках. Недавно мне попалось на глаза интервью одной из участниц „Фем-письма”, где прозвучало, что сочетание темы травмы и регулярного стиха для нее неприемлемо. <...> Чем больше я вижу декларативных высказываний представительниц фем-оптики, тем с большим количеством ограничений и требований к форме и содержанию фем-текстов я сталкиваюсь».

Говорит Анна Голубкова: «И если в очень далекой будущей перспективе нет никакого смысла выделять отдельный феномен „женской литературы”, то сейчас, когда для авторов разного гендера есть большая разница в условиях создания, дальнейшего существования и рецепции текстов, выделить женскую поэзию и женскую прозу имеет смысл просто для восстановления справедливости и повышения видимости отдельных авторов».

Говорит Леонид Георгиевский: «Смотря что подразумевать под „женской поэзией”. Можно определять таким образом все тексты, написанные под женским именем, но здесь легко ошибиться, приняв за женщину небинарного или трансмаскулинного человека, по каким-либо причинам еще не сделавшего каминг-аут или временно использующего женское имя — например, до официальной смены паспорта на мужской. Так, я сам сталкивался с подобным отношением, когда публиковался под женским именем. Мне пытались доказать, что некоторые мои стихи, где речь на самом деле идет о деконструкции языка или метафизике, а слово „любовь” вообще не произносится, „любовные”. Если в „женском” тексте есть „я” и „ты”, это же про любовь, о чем еще тетка писать может?»

«Есть и другое, довольно архаичное, определение „женской поэзии”. Это любовная парапоэзия с явными истерическими нотками. Лирический субъект таких текстов — кокетливая дама, которая бесконечно жеманится и бесконечно этим утомляет; субъект в этих текстах самообъективирован, пытается выглядеть лучше, чем есть, и разрывается между попытками угодить символической отцовской фигуре и высказать настоящие чувства. Еще и отсюда проистекает его истеричность. <...> Проще говоря, такая „женская” или „дамская” поэзия — аналог мужланских матерных стишков с древних сайтов вроде удаффкома или кондово-традиционалистской „мужской” поэзии, только с изнанки».


Опрос по «женской поэзии». Часть 2. «Личное это политическое». Текст: Елена Сафронова. — «Ревизор.ru», 2021, 24 августа.

Говорит Нина Александрова: «На мой взгляд, женская поэзия — это вполне существующий феномен. И здесь я бы говорила не о том, что производящими ее авторками могут быть только биологические женщины, а о том, что в ее основе лежит актуализация специфического женского опыта».

Говорит Данила Давыдов: «Иными словами, перед нами классический пример подмены: „не важно, кто пишет” означает на деле „талантливые женщины пишут не хуже, чем мужчины”. В этой ситуации маркирование женского письма становится борьбой двух жестов: подчеркнутая демонстрация собственной идентичности пишущими женщинами vs соединение присвоения „лучших” (в рамках той или иной эстетической, идеологической и т. д.) с сегрегацией „остальных” в особом бантустане „женской поэзии”. По сути дела, утверждение уникальности собственного дискурса противостоит сведению „женского” к тематическому и/или интонационному (при всей очевидной невозможности отделить тематизацию от самой структуры высказывания и полной неопределенности понятия „интонация”). Иными словами, есть „женская поэзия” как (возможная) форма самоидентификации и противостояния нивелировке со стороны „производителей литературной нормы” (преимущественно мужчин, кстати), — и есть „женская поэзия” как жупел, как форма принижения и исключения. Путать эти два противоположных, антагонистических понимания „женской поэзии” очень опасно, но на деле это постоянно происходит».


Александр Панфилов. Свидетельница века. Исполняется 120 лет со дня рождения Нины Берберовой. — «Литературная газета», 2021, № 31-32, 4 августа <http://www.lgz.ru>.

«...„Курсив мой” сильно отличается от всего того, что писала Берберова; это чудесное самопроявление кристально ясного и самобытнейшего дарования, как бы дремавшего в иные времена. В том числе и во времена, когда Берберова жила (а потом, в 1930-е, не жила, но продолжала дружить) с Ходасевичем. И как это ни парадоксально, вновь почти задремавшего в „послекурсивные” годы. Все это не значит, что читать „другую” Берберову невозможно. Возможно, а некоторые опыты и нужно. Однако при этом ясно, что поэзия — это не вполне берберовское дело. Что литературная критика ее, изначально выросшая под присмотром Ходасевича, хороша лишь тогда, когда перестает быть собственно литературной критикой, а приближается по манере к „Курсиву”. Что ее художественные биографии отличаются от „курсивной” автобиографии монологической заявкой на объективизм и историзм и если даже имеют в своей основе учебу у „Державина” Ходасевича, то лишены его виртуозной художественной игры (а интерес вызывают лишь у читателей, интересующихся „запретным”, — тут и авантюризм Будберг плюс „жареные” подробности ее отношений с Горьким и Уэллсом, и гомосексуализм Чайковского). Что исключительно исторические исследования — вроде книги „Люди и ложи”, столь возбудившей нашу перестроечную публику „открытием белых пятен истории”, — слишком тяжелы, не по-хорошему необъятны, а то и попросту скучны. Нет во всем этом того магического кристалла, который вертит в руках художник, сумевший обрести полную внутреннюю свободу, самостоянье по-пушкински и не озабоченный чужими оценками и восприятиями (а это основа „Курсива”)».


Андрей Пермяков. Новые тихие. Об экстравертной суггестивной поэзии. — «Знамя», 2021, № 8 <http://znamlit.ru/index.html>.

«Интрига статьи изложена в подзаголовке: могут ли истоки и причины суггестивной поэзии лежать вне субъекта говорения?»

«Очень важно: речь идет об авторах, не образующих течения или тем паче — школы».


Персты милосердных колдуний. Интервью с Дмитрием Баком о поэзии Арсения Тарковского. Текст: Алеша Рогожин. — «Горький», 2021, 9 августа <https://gorky.media>.

Говорит Дмитрий Бак: «Эстетическое кредо Тарковского яснее всего выражено в цикле статей и интервью, которые пришли к читателю в 1960—1970-е годах, когда авторитет поэта был признан безоговорочно. В них вырисовывается облик безусловного сторонника точной рифмы и регулярной силлаботоники, не терпящего никаких отступлений от строгих норм просодии, приверженца „одической” поэтики. Можно добавить, что и в самом начале пути (во многом — вопреки энтузиазму „комсомольской” поэзии) Тарковский и его ближайшие соратники тех лет (уже упомянутая Мария Петровых, а также Аркадий Штейнберг и Семен Липкин) исповедовали принципы своеобразного неоклассицизма, пусть и не в самой канонической его версии. Но и здесь необходимы контекстуальные уточнения, иначе общепринятые клише прирастут к облику большого русского поэта, не вписывающегося ни в какие готовые историко-литературные схемы».

«И конечно, у „раннего” Тарковского в стихах, занимающих хронологически промежуточное положение между декларативным молодым „неоклассицизмом” и столь же декларативным антишестидесятническим пуризмом, содержится немало оборотов, цитат, коренным образом противоречащих сложившемуся к началу 1980-х годов клише об „одическом” Тарковском. За примерами ходить недалеко, приведем лишь один:

Там, у вокзала, стоит бронепоезд в брезенте

И брат меня учит стрелять из лефоше,

А в городе Медеме дети играют сонаты Клементи

И пахнет сухими цветами саше.


Приглашение в путешествие, 1937»


Михаил Пророков. Кругом возможно мозг. Мрачная картина светлого будущего в новом романе Виктора Пелевина. — «Коммерсантъ», 2021, № 152, 26 августа <http://www.kommersant.ru>.

Среди прочего: «Но есть в новом романе и что-то еще — например, сцена, когда молодые герои подходят к Красной площади и слышат марш — „одну из тех мелодий, под которые люди, верящие в распятого бога, ходили когда-то на рандеву с картечью. Задолго до чипов. Задолго до банок. Задолго до карбоновой эры. Как свежо, должно быть, было на земле!”. Какие из этих слов всерьез, а какие — чтобы посмеяться над тем, кто бы это сказал, как обычно у Пелевина, практически неопределимо. Однако в следующем абзаце мы узнаем, что оркестр исполнял не что иное, как „Тотлебен”. И вот эта музыка — малоизвестный марш, сочиненный в честь гениального инженера, героя севастопольской обороны, — звучит уже неамбивалентно».


«Простая человеческая встреча — это невероятное космическое событие». Интервью с поэтом и физиком Владимиром Аристовым. Текст: Серое Фиолетовое. — «Нож», 2021, 23 августа <https://knife.media>.

Говорит Владимир Аристов: «В свое время у меня было стихотворение, при написании которого я осознал и мне хотелось это показать, что материальность листа выражается в двух его сторонах. Мы равнодушно пишем на одной стороне, о второй как бы забываем, а на самом деле и на другой стороне можно писать. Я стихотворение начал писать на одной, потом переворачивал на другую, потом возвращался обратно, и если его на свет выставлять, то видно, как одно просвечивает сквозь другое. Это обращение к листу не как к служебному предмету, а видение его как такового. В результате мы не просто помещаем на него некоторую абстракцию письма, но еще больше его материализуем».

«Можно сказать, что наблюдение — это сосредоточенное внимание, но внимание бывает и рассеянное. В поэзии важно именно рассеянное внимание. Мы не разделяем и не расчленяем то, что мы видим, мы воспринимаем это как таковое, и в какой-то момент в нас может сработать ощущение уникальности и в то же время связи вещей, или каких-то слов, или событий».

«У меня была большая статья в „Вопросах литературы”, где сопоставляется стихотворение Блока „Ты помнишь в нашей бухте сонной” и стихотворение Мандельштама „Домби и сын”. Казалось бы абсолютно разные стихотворения, но услышалось, что там какие-то общие рифмы, и постепенно стали обнаруживаться глубинные связи. Эти стихи были написаны почти в одно время, в начале 1914 года. Возможно, были какие-то опосредованные связи через их общего знакомого Владимира Пяста, но в то же время интуитивно, полуинтуитивно поэты нащупывали общие вещи».


Анна Разувалова. Люди и звери в неопочвеннической прозе. — «Новое литературное обозрение», 2021, № 4 (№ 170).

«Историю зоозащитных инициатив в СССР и соответствующей риторики, как и историю нарративов, в центре которых взаимоотношения „человек — животное”, и соответствующих практик, еще предстоит написать. Эта статья — шаг в обозначенном направлении. Исходя из тезиса о многослойности и многосоставности позднесоветской риторики гуманного отношения к животным, я рассматриваю консервативную версию представлений о взаимоотношениях человека и животного, предложенную писателями неопочвеннического толка („деревенщиками”), а также их взгляд на феномен зоозащиты. Репутация этих авторов (В. Астафьева, С. Залыгина, Ф. Абрамова, В. Белова, В. Солоухина и других) как главных выразителей экологической озабоченности в культуре „долгих 1970-х” и создателей литературной натурфилософии, возникшей в ответ на гибель „крестьянской Атлантиды”, общеизвестна».

«Подозрительная тоска в их произведениях по лошадям и петуху — животным, олицетворявшим традиционный крестьянский уклад и свойственные ему „природные” формы межвидовой солидарности: („Привычное дело” В. Белова, 1966; „Комиссия” С. Залыгина, 1975), — возмущала партийных идеологов привязанностью к „уходящей” натуре и консервативным, в подтексте националистическим, неприятием советской современности».


Ирина Роднянская. Энциклопедия насилия — азбука человечности. — «Знамя», 2021, № 8.

«Эта книга [«Вечная мерзлота»] явилась полной неожиданностью. Но многие из успевших ее прочитать, думаю, признаются себе, что подспудно — такую, сегодняшнюю — именно ее и ждали. Через полвека с лишним — срок для написания исторического романа, отмеренный еще Львом Толстым».

«От великих текстов Солженицына и Шаламова этот, новый, отличается прежде всего тем, что написан не на собственном опыте очевидца. Автор [Виктор Ремизов] не жил в описываемое им время. Оно предстало перед ним как загадка из прошлого, которую он „захотел понять”. И предпринял колоссальные усилия реконструкции. Застолбил, по стечению впечатливших его импульсов, свой участок, свою делянку для этой реконструкции. Сумев представить на ней и сквозь нее жизненно-исторический срез всей страны — от Перми до Тавриды, от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от потрясенного (финальным переломом власти) Кремля до стен недвижного (тогда еще) Китая. Этот участок, этот избранный автором хронотоп размещен в низовьях Енисея, где в 1949 году развернулась последняя „великая сталинская стройка” (секретная, под кодовым номером 503) — прокладка полуторатысячекилометровой железной дороги по Полярному кругу (конечно, силами заключенных) — и где в 1953 году после смерти вождя народов она была ликвидирована как нецелесообразная».


Слово и культура. Сергей Золотарев, Герман Власов, Евгения Изварина отвечают на вопросы рубрики. — «Урал», Екатеринбург, 2021, № 8 <https://magazines.gorky.media/ural>.

Говорит Сергей Золотарев: «Верлибры пишу время от времени. Мой верлибр в большей мере рассудочен. В верлибре лично для меня нет той сгущенности пространственно-временного континуума, той сложности, когда творец должен за один отрезок его сотворить чудо. В написании традиционного текста есть всегда напряжение, ради которого автор живет предыдущую жизнь, та возможность подвига, та секунда замешательства, которые могут закончиться либо чудом, либо провалом. Ты можешь профукать, подвести, оказаться не в силах, а можешь и смочь. В верлибре нет этого напряжения расстрельного утра. В верлибре есть возможность подумать, рассчитать и взвесить. Отложить. В рождении зерна, образа стихотворного — времени у тебя нет. Но это касательно моего верлибра. Есть большие мастера. Айги, Сергей Круглов, Алексей Алёхин».


«Территория поэзии, как шагреневая кожа, съеживается — и прежде всего в душах людей». Беседу вела Елена Константинова. — «Вопросы литературы», 2021, № 3, май — июнь.

Говорит Светлана Кекова: «Вот, например, загадка: как из поэта, создавшего „Столбцы”, вырастает автор „Бетховена”, „Соловья”, „Светляков”?.. Мне казалось, что я ответила на этот вопрос в своей кандидатской диссертации, которая, кстати, была лингвистической — я работала в ту пору на кафедре общего и славяно-русского языкознания Саратовского государственного университета. Я увидела, что основные „категории” мироощущения Заболоцкого раннего периода — это категории смерти и безумия, Заболоцкий же поздний воспринимает мир сквозь призму категорий „жизнь” и „гармония”. Кроме того, я обнаружила особое явление в поэтическом языке Заболоцкого, которое назвала смысловой метатезой, и именно механизм смысловой метатезы, как мне тогда казалось, и привел к „переворачиванию” всех основных параметров мира и языка поэта. Но прошло время, и оказалось, что ответ лежит в другой плоскости… <...> В плоскости христианской онтологии, антропологии, сотериологии».

«А с Тарковским — особая история. Когда я впервые прочла его стихи — это был 1978 год, — все перевернулось не только в моей душе, но и в моей жизни в целом… Я вступила в новое бытие. Если выразить это образами самого Тарковского, мне на ладонь как бы была положена „хрустальная сфера” из стихотворения „Первые свидания”. И я приникла к этому воплощенному в слове чуду. Так и живу. Живу в мире „земного” и „небесного” начал бытия, которые для Тарковского являются двумя координатами его поэтического мира».


Джеффри Хоскинг. «Два отца» Александра Твардовского. — «Вопросы литературы», 2021, № 3, май-июнь.

«Основной тезис моей статьи: пережив глубокие личные травмы, общие для многих советских людей его поколения, Твардовский смог творчески переработать и преодолеть их, создав из этого опыта основу своей общественной и литературной жизни. Эти травмы неотделимы от той роли, которую сыграли в его жизни два отца: его родной отец Трифон Гордеевич Твардовский и „отец народов” Иосиф Сталин. Оба они оказали огромное, во многом парадоксальное влияние на формирование личности Твардовского и его биографию».

«Две травмы тяготели над всей жизнью Твардовского — раскулачивание его семьи в 1931-м и преследования ближайших его литературных коллег в 1937 — 1938 годах. Эти события шли вразрез с его представлениями об истинном социализме. В конце концов, после длительной и мучительной внутренней работы, поэту удалось осознать и творчески переработать эти внутренние конфликты. Но они глубоко повлияли на его душевное здоровье, явившись причиной нередких запоев и периодов тяжелой депрессии. В этом отношении его опыт имел много общего с опытом большой части советского населения. Хотя о Твардовском существует обширная литература, ни один биограф пока еще не попытался объяснить, как собственный жизненный опыт поэта влиял на тяготы этой внутренней борьбы».


Александр Чернов. Разлад. Очерки народной эстетики эпохи исчезающего времени. О романе В. Белова «Все впереди». — «Вопросы литературы», 2021, № 3, май — июнь.

«В творческом наследии В. Белова не было более неожиданного, спорного, жесткого произведения, чем роман „Всё впереди”. Появившийся в 7-м и 8-м номерах „Нашего современника” за 1986 год, он стал красной тряпкой для литературных критиков и настоящим аллергеном для широких окололитературных кругов. Кажется, все известные эксперты и авторитеты в области словесности высказали свое понимание или, куда чаще, непонимание произведения».

«Поэтому стоит еще раз обратиться к полемике и всмотреться в некоторые суждения современников. Среди критических выступлений было множество резких, целиком отторгающих и произведение, и автора. Но среди критиков были и те, кто, не принимая „Всё впереди”, добросовестно стремился разобраться в причинах появления этого текста».


Игорь Шайтанов. «Малая родина» в мировом контексте. О ранних рассказах и повестях Василия Белова. — «Вопросы литературы», 2021, № 3, май-июнь.

«Возвращение домой — в сюжете и нередко в названиях произведений — магистральный мотив того времени. „Иду домой” — название рассказа с еще детским воспоминанием, но моделирующим из глубины памяти спасительный путь к дому. На этом мотиве — „дорога к дому” — можно было бы задержаться, поговорив о том, в какой мере он распространен в разных европейских литературах. В английском классическом романе он становится едва ли не магистральным: от великого предшественника романной прозы Джона Беньяна („Путь паломника” — в аллегорическом смысле поиск града на холме) до Генри Филдинга с романом „большой дороги” и многих викторианцев, где обретение дома — единственная возможность счастья. Ребенок у двери чужого дома или заглядывающий в окно, за которым струится тепло от огня в камине, — эмблематический образ в романах Диккенса и сестер Бронте: „Эти уютные романы Диккенса — очень страшный и взрывчатый материал…” [Блок]».

«В классической русской литературе этот мотив никак не основной. Дорога не ведет к дому („Мертвые души”), а дом редко становится местом счастливого финала, как у Пушкина в „Капитанской дочке”. Не случайно счастье Маши и Петра Гринева обретает ценность архетипа — о Машеньке вспоминает в „Заблудившемся трамвае” Николай Гумилев: „Машенька, ты здесь жила и пела, / Мне, жениху, ковер ткала…” Семейное благополучие Наташи Ростовой? Но его как-то стараются списать на домостроевские заблуждения Льва Толстого… В „Обломове” — сон, который тоже ставят в укор автору как идеал русской лени. Так что „дом” (Федор Абрамов так и назовет один из своих романов) в деревенской прозе — это если не открытие, то знаменательный жест».


Максим Д. Шраер. Бунин и его «Лолита». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 8.

«Эта картина [латышского художника Андрея Бовтовича], написанная акриловыми красками по дереву в 2016 году, называлась „Иван Бунин и Владимир Набоков ожидают Лолиту на берегах Сены в Париже”. На переднем плане картины за столиком сидят немолодой господин, похожий на Бунина времени получения Нобелевской премии, и молодой господин, напоминающий Набокова начала 1930-х годов. Бунин читает газету, Набоков собирается пригубить красного вина из бокала. Столик, за которым они сидят, расположен на правом берегу Сены, что можно заключить по силуэту Эйфелевой башни на другом берегу — слева за спиной писателей. Рядом со столиком стоит официант в белом смокинге, а чуть правее, все еще на переднем плане, — собака, по виду питбуль. А справа на среднем плане картины за спиной Набокова — рифмуясь с Эйфелевой башней — девочка-женщина, судя по всему, только что подкатившая на мотороллере. Ни Бунин, ни Набоков еще на заметили ее появления».

«Действительно, картина Андрея Бовтовича не о реальных писателях и их настоящих книгах. Эта картина о реальных — запретных — фантазиях воображаемых писателей. Фантазиях, в которых действуют, страдают чаровницы по имени Ло или Та. Согласившись с художником, я решил перечитать всю прозу Бунина в хронологическом порядке, держа „Лолиту” Набокова в объективе памяти».

«Вот мои предварительные наблюдения. Понимая — и отказываясь понимать — свое место на путях европейского модернизма, Бунин до конца дней продолжал вести себя как последний патриарх классической русской литературы. При этом с самых ранних своих рассказов 1890-х годов и до поздних рассказов из „Темных аллей”, написанных в 1940-е годы, отчасти в ответ на русские рассказы Набокова, Бунин был и оставался наблюдателем и живописателем табуированной любви; нимфолепты появились в его творчестве задолго до того, как этот термин был введен в обиход культуры его учеником и соперником, другим великим изгнанником — Набоковым».


Михаил Эпштейн. Новая этика или старая идеология? — «Знамя», 2021, № 8.

«...Со времен „морального кодекса строителей коммунизма” никаких общезначимых форм светской этики не выдвигалось. Тем печальнее, если „новая этика” окажется призраком давно изжитых идеологий, которые под этим привлекательным именем начнут очередной поход на общество».

«Но боюсь, что слово „щадящий” не очень подходит ко многим публичным проявлениям этой „этики”, беспощадной к тем, кто недостаточно рьяно исправляет ошибки своих предков — или даже виновен только в том, что по факту рождения принадлежит к „угнетательским” классам (социальным, этническим, биологическим). В СССР в 1920-е годы представители дворянства, аристократии, буржуазии истреблялись идейно и физически — но уже в 1930-е, даже в эпоху свирепейшего сталинизма, этот „перегиб” стали называть „вульгарным социологизмом”. А теперь, сто лет спустя, называть такой же вульгарный социологизм и даже биологизм „новой этикой” кажется странным. Это минус-этика, вычитающая из человека то, что делает его независимой, самоценной личностью. Нет ни малейшего сомнения, что люди всех социальных, этнических, врожденных и приобретенных идентичностей должны быть равны перед законом и заслуживают уважения как личности. Но сводить личность к „представительству”, к коллективной ответственности — это не этика, а ровно ей противоположное».


Е. Ф. Югай, И. С. Богатырева. «Мудрец в поэзии и дурында в жизни»: самопрезентация современного поэта в повседневности. — «Шаги/Steps» (журнал Школы актуальных гуманитарных исследований), 2021, том 7, № 1 <http://shagi.ranepa.ru/index>.

«Наши материалы [интервью с поэтами] показывают, что сейчас в поэтическом сообществе столкнулись две поведенческие модели: холистическая и редукционистская. Первая, восходящая к представлениям романтизма и практикам поэтов Серебряного века, характеризуется целостным подходом к определению поэта, когда жизнь и тексты неразделимы, и свойственна поэтам 1970-х годов рождения и старше. Вторая, определяющая поэта только через его творчество, чаще встречается у информантов 1990-х годов рождения и младше. Таким образом, разлом проходит по „детям перестройки”, не заставшим советской реальности, в которой поэты (с одной стороны, признанные, с другой, неподцензурные) занимали особое место».

«Показательно отношение в рамках разных моделей к деньгам. Ни те, кто разделяет холистическую модель, ни те, кто от нее отказывается, в реальности не претендуют на то, чтобы их занятия литературой приносили заработок. Но возникающие в разговоре „идеальные миры”, в которых поэзия может стать источником существования, рисуют разные „рабочие обязанности” поэта. Для холистической модели это — „быть”, для редукционистской — „делать”. В первом случае поводом для материальной поддержки становится сама поэтическая роль, во втором — тексты».

«Ненулевая реакция на представление себя поэтом в обществе отчасти связана с тем, что поэзия воспринимается как аутсайдерство (в значении исключенности из социума, инаковости). Это предполагает в том числе позитивную дискриминацию: раз поэт неспособен о себе позаботиться (в профанном мире) и требования к нему снижены, он нуждается в покровительстве. Обратной стороной покровительства становятся право общества на определение того, что такое поэт и поэзия, и ожидание от поэта соответствия этому стереотипу».

Очень содержательная по собранному материалу и наблюдениям статья.


«Я не охотник до метафизических прений». Интервью с Андреем Немзером. Беседу вел Игорь Перников. — «Горький», 2021, 26 августа <https://gorky.media>.

Говорит Андрей Немзер: «Я не считаю необходимым изучение современной литературы в университетах. „Сегодняшнюю” словесность надо не изучать, а читать. (Критика — продолжение чтения.) Но всякая современная литература на глазах ее первых читателей становится историей. Так для меня стала „историей” (объектом изучения) словесность 1970 — 1980-х годов, прежде бывшая моим „актуальным чтением”. Так у меня произошло с Солженицыным, так произошло с Самойловым — писателями, которыми я много занимался и занимаюсь по сей день. С определенного момента какие-то тексты обретают исторический статус, что не отменяет их художественной силы, если таковая есть».

«Предпочтения предпочтениями, но из этого „целого” Жуковского изъять невозможно. Больше того, как какой-никакой историк литературы я считаю, что роль Жуковского в истории русской поэзии беспримерна. Он ее создал. (Что вовсе не укор замечательным и даже великим поэтам XVIII столетия!) То смысловое единство, которое мы именуем „русской поэзией”, обязано Жуковскому больше, чем Пушкину. Что, по моим ощущениям, сам Пушкин ясно понимал».

«В общем, Переделкино — гротескная и сакральная составляющая гротескной и сакральной русской литературы XX века, той, которая была здесь. Есть на эту тему разные суждения. Есть и такое: под этим проклятым небом не могло быть и не было ничего живого. Я так не думаю. Для меня очень многое было. И никогда не кончится».


Составитель Андрей Василевский




ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»

Октябрь


30 лет назад — в № 10 за 1991 год напечатана книга Ивана Твардовского «„У нас нет пленных” (Страницы пережитого)».

90 лет назад — в № 10 за 1931 год напечатаны произведения И. Бабеля «Гапа Гужва» (из книги «Великая Криница») и «В подвале» (из книги «История моей голубятни»).

95 лет назад — в № 10 за 1926 год напечатано стихотворение Вл. Маяковского «Разговор с фининспектором о поэзии».





 
Яндекс.Метрика