Иван Купреянов
МЕТКА НА КАРТЕ
стихи

Купреянов Иван Сергеевич родился в 1986 году в городе Жуковский. Окончил МГТУ им. Н.Э. Баумана, там же в течение пяти лет преподавал теоретическую механику. Автор трех поэтических сборников. Один из основателей арт-проекта «Мужской голос», соавтор серии спектаклей «Сезон стихов» на «Третьей сцене МХАТ». Редакционный директор сайта «Современная литература». Живет в Москве. В «Новом мире» публикуется впервые.


Иван Купреянов

*

МЕТКА НА КАРТЕ




* * *


Ах, эти деревья — имперские,

лордовские ли, королевские,

заборчики их одноместные,

загончики ржавые, тесные.

Роскошное время — томящее,

влезающее в подплащие,

шуршащее, вещее, вящее,

чарующее, настоящее.

Жена говорит по-сентябрьски,

и я говорю по-сентябрьски.

На самом-то деле, оказывается,

общаются наши прабабушки.

Подпалинами подпалёнными —

преклонное солнце расплющено.

А листья швыряют под клёнами

не дети, но боги живущие.

Не ворохи листьев — расцвеченных,

подхваченных, ветром подрезанных,

а тысячи крошечных Черчиллей.

Тысячи крошечных Цезарей.



* * *


Перевёрнутой чашей была в этом летнем платье.

Апельсиновой долькой, тающей в реагенте.

И хрустальным глазом в морщинистом, злом пирате.

Ничего не осталось, кроме картинок в ленте.

Когда у пошлости окончательно сядут батарейки

и кальмары полетят над Москвой протяжными косяками,

когда построятся с помощью циркуля и линейки

крепкие мальчики с выбритыми висками,

приходи тогда в закрывшийся бар на Хрустальном.

Постучишься сердцем, три раза, тебе откроют.

Заходи, и тогда мы начнём изучать детально

в животах друг у друга пространства лужковских строек.



* * *


На тарзанке тарзанке

я качался качался,

и скрипела скрипела

надо мной высота

девяносто шестого,

девяносто седьмого,

девяносто восьмого.

Школота школота.

Тут монтажная склейка.

Первый курс универа.

На экзамен экзамен

я несу чертежи.

Минус двадцать четыре

и ажурная пена

по губам у восхода.

Покажи покажи.

Тут монтажная склейка.

Тут ажурная шейка —

и духами, и телом.

Укушу укушу.

На кровати кровати

превращения чудо

из служанки служанки

в госпожу госпожу.

Не обидно обидно,

не досадно досадно.

Всё проходит проходит

кроме вечного «днесь».

Хнычет кресло-качалка

(тут монтажная пена).

Вот и метка на карте:

«Вы находитесь здесь».



* * *


В октябрьском воздухе нужно учить геометрию —

такая наглядность, такая отчётливость линий.

Бессмертие листьев равняется только безветрию,

которое можно хранить в голове человека.

Надутые тыквы, чьи хвостики пирамидальны,

последние мухи как памятники самолётам.

Поэты веками листы без копира метали

в какие-то головы, то есть в какую-то вечность.

Хотя бы нервозно бумажки исписаны эти —

и то хорошо, пусть немногим такое поможет.

Октябрьский воздух пока что в эскизном проекте —

но я почему-то в июле подумал об этом.



* * *


Не страшно, скорее — противно

смотреть на пустеющий мир.

Налей, Антонина Крапивна,

в стаканчик, замытый до дыр.

Мы виделись мельком и прежде —

четыре ли раза ли, пять…

Я вырос до той безнадежды,

когда это можно считать.

Но, впрочем, не надо о тщетном,

давай о посёлке одном,

где пах оглушительным летом

огромный жасмин за окном.

ЯК40 як пёсик задирист,

утробен ИЛ76.

Когда самолёты садились,

стекло начинало свистеть.

В каком восхитительном соре

я жил до прошествия лет.

И можно сидеть на заборе,

и это почти интернет…

Налей, Антонина Крапивна,

начисли, плесни, нацеди.

Таинственно, конспиративно

налей. А потом уходи.

Руками своими не трогай,

красивую пыль не стирай.

Я жил под небесной дорогой,

я знаю, как выглядит рай.



* * *


Девятнадцатым веком пахнуло

из дубовой утробы стола.

Безупречная дева-акула

от стены до стены проплыла.

Пожелтевшая хрупкая пресса,

самоварный непарный сапог.

Люди склонны не чувствовать веса

наступающих страшных эпох.

Молодое пока молодое,

а уже ведь случился надлом,

замаячила над слободою

безупречная дева с веслом.

Керосиновый пьяница зыркал

сквозь стеклянную жирную муть.

В готоваленке бронзовый циркуль —

чтобы круг бытия отчеркнуть.



* * *


На праздничном торте равнины милей,

чем на запеканке Карпаты.

Здесь чешут бугристую кожу полей

копателей серых лопаты.

Крошится глазурь ледовитая — хрусь!

Детинец мерещится, Кремль,

когда поднимается Древняя Русь

из толщи лилового крема.

Берёзовый дым кособоких хибар

и банные сочные девки.

Копатели свой собирают хабар,

колышется знамя на древке.

Имбирные всадники едут в закат

в иной, не кондитерской неге.

И каменный бог шоколадки «Кит-кат»,

и половцы, и печенеги.

Где Д. Мережковский увидел свинью,

где чудилась Блоку невеста,

реальную сущность скрывает свою

изнанка слоёного теста.

Стряхнуть этот сахарный морок нельзя,

копатели роют траншеи.

И ласково режут друг другу князья

съедобные сдобные шеи.

И я понимаю про грозную Русь:

мы любим её не за ту лишь

секунду, в которую сладкое кусь.

И свечки горят — не задуешь.



* * *


Ты зубы не скаль, упрекая

в старушечьем скрипе жильё.

Россия, товарищ, такая,

какой ты услышишь её.

Что мусорный шелест с экрана?

Что цац каблучков антрацит?

Закатного неба мембрана

над полем вспотелым гудит…

Растянуто лает собака,

как будто бы из-под воды.

Видать, награждают баскака

медалью за взятие мзды.

Россия, товарищ, такая.

Такая, но это не всё.

Беззубый баскак, обтекая,

поймёт: и ему хоросё.

А ты лучше думай о лесе,

он звонок, рождественски бел.

И вспомни военные песни,

которые дедушка пел.



* * *


Московская осень окрасит листы

раздрызганным цветом положенным.

В морозце волнующем встретишься ты,

как будто орешек в мороженом.

Такая эпоха подвижная: глядь —

как будто и не было года.

Холодные нити раздвинув, гулять

мы будем, и будет — погода.

Последние станут тянуть корабли

гнусавые, долгие нити.

В расплывчатой, вежливой дымке вдали —

кристаллики Москоу-сити.

Ты будешь как солнце, как брют за края,

взволнованнная, настоящая.

И слишком уж синяя куртка твоя,

из бубликов состоящая.

Так будет. И ты не забудь, опьяни

до звона, до резкого взлёта.

В конце-то концов, лишь подобные дни

действительно стоят чего-то.





 
Яндекс.Метрика