Юрий Ряшенцев
ВОПРОС НА ВОПРОСЕ
стихи

Ряшенцев Юрий Евгеньевич родился в 1931 году в Ленинграде. Поэт, переводчик, прозаик, эссеист. Окончил Московский педагогический институт. В 1960?— 1970 годы?— сотрудник журнала «Юность». С 1973 года работает для театра и кино, автор популярных зонгов к спектаклям и песен для кинофильмов. Лауреат Президентской премии имени Булата Окуджавы (2003), Международной премии имени М. Ю. Лермонтова и других. Автор многих поэтических книг. Живет в Москве и в Переделкине.

Пользуясь случаем, сердечно поздравляем нашего автора с недавним юбилеем.


Юрий Ряшенцев

*

ВОПРОС НА ВОПРОСЕ




* * *


Эта ночь подбивает на то, чтоб о ней говорить

как о сказочной — кладезь, который язык наш исчерпал.

Что ж, насколько тебе разрешит стихотворная прыть,

погружайся в стоячую воду литот и гипербол.

Звёзды стаями ходят, колючие, словно ерши.

Вон их месяц согбенный невидимой удочкой удит...

То ли пара берёз, то ли две молодые души

рвутся в высь, где, быть может, и вправду полегче им будет.

Белизна их на фоне известных древесных пород:

елей, вязов и сосен — особенно явственна ночью.

О, деревья — они непростой, не открытый народ,

но о них говорить — лучше сразу прийти к многоточью.

Я впервые сейчас не завидую дубу с ольхой,

пусть они и не знают о смерти ни много, ни мало.

Век, который без выбора выпал нам, — он не плохой,

он — кошмарный. Но счастье — как звёздочка в гуще кошмара.

И сейчас, когда — что там, во тьме, разглядеть мудрено,

При нехватке огней, при собачьем трагическом вое,

я боюсь ошибиться, но чувствую: это оно,

незаслуженное и бессмысленное, но живое.

Я гляжу, как на озеро, на молодой небосвод.

Что ж ты, месяц, так жалко ссутулился, честное слово?

У тебя-то ведь тоже счастливое время — клюёт!

Так и сыплются жирные звёзды в садок рыболова.



Пытка


Согласитесь, что «во поле» вовсе не то, что «в поле»...

На отшельнике-тополе ворон завёлся, что ли?

Нет, не ворон, не дятел, хоть клювом куда-то и тычет.

Ну-ка, как он кричит? Так и есть: не кричит он, а кычет.

Я слежу с интересом: так кто же откликнется птице?..

Окаймлённые лесом, спят заросли ржи иль пшеницы —

я забыл с детских лет злак земли этой чёрствой, где рос я, —

это стыд, это бред: не могу различить их колосья...

Здесь когда-то на пришлых татар шли отважно и робко.

Вон примята за витязем крайним неясная тропка.

Что ж я стоя молчу, что ж я молча стою, горе-витязь?

Тяжело вам понять эту пытку мою, согласитесь.



* * *


Начинается всё с чепухи: с шелухи

белых тыквенных семечек,

с колодезной наледи,

с пятачка из кармана горсоветской дохи,

тормознувшей у нищей на неженской паперти.

Это может быть луч

на лагодехской лозе,

или на пол-Колхиды раззудившийся овод,

или пьяный дервиш,

на гармозе

отпевающий свой тантрический опыт,

или тот несказанный оттенок

тракайской воды —

смесь травы и небес...

Ах, да что же я

ухожу от того, мой Господь, что диктуешь мне Ты,

в переливчатые, но пустые сады многобожия.

Я ведь только хотел сообщить

(но — себе самому!),

что творенье начнётся с детали

и ей же закончится.

Я сейчас — о себе и, наверно, вовек не пойму,

что кричат мне

законник Сюжет

или Норма — законница.

И Терек, который — «как львица», и «редеющие облака»

так в память врываются дико и властно...

Если дьявол в деталях, то щедрость Твоя велика

и, осмелюсь заметить, довольно опасна.

Начинается всё с ерунды: с чехарды

двух котят иль с нежданного в сумраке оклика,

с непонятной, но явственной мне череды

рыбьих всплесков, со странного облика облака.

А куда всё придёт, я не знаю,

и не знает никто.

Но не хочется верить, что чувственность —

епархия дьявола...

А стихи я люблю просто так, просто так, ни за что.

Просто так. Ни за что. И пока меня жизнь не поправила.




Ярославль


На январском пустынном снегу я следов не оставлю.

Пусть лишь эта ворона шастает по Ярославлю,

вышивая крестиком мелким соборную площадь,

и в случившейся луже клюв свой надменный полощет.


Никого в Ярославле: ни князя, ни хороброй дружины —

лишь одна или две половецкие, что ли, машины

проползли, пелену января передком раздвигая,

а она тут же снова сомкнулась, живая, тугая.


Ах, как строили раньше... Я в зодчестве — пень, но знакомо

сердце бьётся, душа замирает от каждого дома.

Соразмерьем красны, а уж нынешним видом по-зимнему белы.

И косящие под старину чуть видны новоделы...


Уж январь, а как будто не встанет строптивая Волга.

Царство зверя родного: медведя, и зайца, и волка,

сохранило ли ты хоть кого, иль из древнего схрона

нам осталась одна только вещая птица ворона?


Птица дней летописных — не жид-воробей, не сорока,

вот она не спеша вперевалку бредёт одиноко,

вот она замерла перед Троицей, слепком с Рублёва,

и глядит, и похоже, общаются, честное слово.



* * *


То ли устала, видать, голова,

то ли болезнь без леченья я выносил,

что ж это я повторяю слова:

замысел, умысел, промысел, вымысел.

Это когда-то, ещё вчетвером,

строя бывалых писательских выжиг,

мы хохотали всем юным нутром

над заголовками будущих книжек.

Каждый потом издавался как мог,

кто-то и полным собраньем разжился.

Но ни один за немаленький срок

так свою книгу назвать не решился.

Может, и зря, ведь соблазн был велик.

Каждое имя над ухом дышало.

И ни одна из написанных книг

сходства с отвергнутым не избежала.

Ибо, как спесь свою ни весели,

в нашем труде так сплелись изначально

замысел, вымысел, умысел и

всё-таки промысел, как ни печально.



* * *


В кроле труднее всего — работа ног.

Если наладил — считай, что соперник рыб...

Омут бассейна, мой голубой манок,

тускло мерцает в тонкой оправе лип.

Это — если взлетаешь на ТУ-102.

Для того, чтоб летать, ничего не надо уметь.

Лишь пристегнись и смотри себе в оба два,

как освещает землю круглая медь.


С Богом... Способность плавать, способность летать

быстро усвоил потомок твой, Одиссей.

Разве не жаль, что счастливым ему не стать

при всем хитроумии, при хитрожопости всей...

Вон как плеснула в лесу камышовом плотва!..

Вон как неспешен чиграш, уходя от ступни...

Это я вам говорю, приземлившись едва,

в полном отчаянье от того, что я — не они.


Как они длят безрассудное счастье своё,

счастье продления рода, еды и питья,

не ведая, что такое небытиё,

даже за пару секунд до небытия.

Господи, вот я иду, ко всему готов,

по нашей земле, с лета тёплой ещё и сырой,

горько отличен от милых твоих скотов

знанием, непосильным почти порой.



Переделкино


Дни мая и прохладны, и суровы.

Просветы меж дождей невелики.

Вокруг щелястых дач гуляют вдовы,

в прославленные кутаясь платки.


Вернее даже, не в платки, а в шали.

Кто их прославил, нынче — в немоте.

Творили те, а эти им мешали.

Всё было как всегда и как везде.


Продвинутый комар почти по-птичьи

внедрял своё ламенто в полутьму.

Та кровь, которая была в наличьи,

не подходила, видимо, ему.


Застроенное нуворишем поле

от кладбища посёлок отсекло.

Погост уже не виден. Оттого ли,

как Пушкину, мне грустно и светло.


Сейчас начало пятого, не ране.

Как день летит — как прядки от лица

той девочки, несущейся на раме

меж рук велосипедного юнца.



Малиновое облако


Малиновое облако над предвечерним лесом,

я наблюдаю за тобой с весёлым интересом.

Богат и щедр земной наш мир, тут розы, козы, осы.

Но облако занятно мне, его метаморфозы.

Вокруг не видно никого, лишь я, непосторонний.

Никто не нужен нам сейчас. Вот разве что Полоний.

Хоть я отнюдь не царский сын, по слабости придворной

он соглашался бы со мной с улыбочкой притворной.

Сказал бы я, что ты — верблюд, он, не пугаясь вздора,

добавил бы, что этот горб, ну, как у дромадера.

Сказал бы я, что ты — хорёк, и он бы, потакая,

отметил бы, что так и есть, «и мордочка такая».


Но нет Полония давно. И мир, скажи на милость,

совсем другой. А связь времён, нет, не восстановилась.

И если я сейчас смотрю на небеса с улыбкой,

то это потому, что я обучен жизни гибкой.

Да, я верблюд. Да, я хорёк. Да, я меняю лица.

И кто бы знал, во что б я мог и дальше превратиться,

когда б не этот чёрный принц, тот сирота-задира,

орущий не кому-то — мне со всех подмостков мира

«Быть иль не быть, быть иль не быть, бытьильнебыть» — так грозно,

что часто хочется спросить артиста: — Ты серьёзно?

Конечно, быть. Вон как гремит живое царство птичье.

И облако теперь летит в сиреневом обличье

туда, где с внешней стороны луч красит позолота,

где друг без друга не нужны ни море, ни болото.



* * *


Старомодный потолок из «вагонки».

Ладно клал его заботливый предок.

Сизокрылая голубка самогонки,

проворкуй по полной рюмке напоследок.

Дождь во всю долбит несчастную крышу,

соревнуется с желной на берёзе...

Ни единого ответа не слышу.

Между тем у нас вопрос на вопросе.


Нам века на них ответов не дали,

мне до смертных дней устроив заморочку,

а кенту за три весны — и не дале —

всё сказав, любовь поставила точку.


Видно, смысла искать не годится,

видно, мы и жалки, и мелки

здесь, где в листьях ползает птица

и летают в воздухе белки.

Вряд ли правы те, что долго ищут...

Что ты смотришь с верою дебила:

в темноте, как соловьи засвищут,

станет ясно, для чего всё было.






 
Яндекс.Метрика