Лиза Новикова, Вл.Новиков
«КРУТИ, МИТЬКА, КРУТИ!»
Литературная критика

Новикова Елизавета Владимировна родилась в Москве. Критик, литературовед, кандидат филологических наук, доцент факультета журналистики МГУ. Работала литературным обозревателем «Коммерсанта» и «Известий», печаталась в «Новом мире», «Знамени», «Звезде» и других журналах. Живет в Москве.


Новиков Владимир Иванович родился в 1948 году в Омске. Доктор филологических наук, профессор факультета журналистики МГУ. Автор историко-литературных, литературно-критических и прозаических книг. Живет в Москве.



Лиза Новикова, Вл. Новиков

*

«КРУТИ, МИТЬКА, КРУТИ!»


Как нам вписаться в историю?


1


Историческое время обратимо. Появление кинематографа сделало это наглядным. В легендарной книге Аркадия Аверченко «Дюжина ножей в спину революции» (Париж, 1921) есть новелла «Фокус великого кино», где сюжет разворачивается, как «обыкновенная фильма, изображающая обыкновенные человеческие поступки, но пущенные в обратную сторону». «Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную кинематографическую ленту!» — мечтательно восклицает автор и погружается в ретромечтанья:


Ленин и Троцкий с компанией вышли, пятясь, из особняка Кшесинской, поехали задом наперед на вокзал, сели в распломбированный вагон, тут же его запломбировали и — укатила вся компания задним ходом в Германию.

<...>

Быстро промелькнула февральская революция. Забавно видеть, как пулеметные пули вылетали из тел лежащих людей, как влетали они обратно в дуло пулеметов, как вскакивали мертвые и бежали задом наперед, размахивая руками.

Крути, Митька, крути!


Есть у истории сослагательное наклонение. Для писателей есть. И Митька в своей кинобудке работает исправно, обслуживая творческое воображение прозаиков уже нескольких поколений. Корифеем этого тренда на исходе 1970-х годов выступил Василий Аксенов, придумавший в романе «Остров Крым» новый финал Гражданской войны и запустивший литературный механизм весьма продуктивного жанра «альтернативной истории».

Недавно аксеновскую традицию эффектно продолжил Александр Соболев в романе «Грифоны охраняют лиру». Тут история отредактирована даже более радикально: сослагательное наклонение распространилось на всю территорию бывшей империи.

В Гражданской войне победила белая армия, а большевики окопались в Латвии. Прокоммунистические эмигранты в европейских странах выпускают «Женевскую правду», сидят в трактирчиках «Коба» и «У Лаврентия». А в России 1950-х годов — торжество антисоветской мечты-утопии. На престоле — наследник-царевич, в парке — памятник не Ленину, а Милюкову (в дырявом носке и с книгой Струве в руках), на улицах — городовые… Господин Аверченко, Аркадий Тимофеевич! Вы, наверное, такого результата ждали от Митькиного фокуса?

Впрочем, от наивного мечтательства, от прямолинейного «предсказания назад» роман Соболева надежно страхует ирония в набоковском духе, изощренная литературная игра, для которой и торжество капитализма не является гарантией «светлого будущего». Да и основу сюжета составляет не только общественно-политическая история «несоветской России», не менее важны здесь поиски главным героем Никодимом Шарумкиным родного отца — мотив вечный и общечеловеческий. Заметим, что романист-дебютант с этой точки зрения вступает в непреднамеренную перекличку со своим ровесником — многоопытным Александром Иличевским, автором «Чертежа Ньютона».

«Грифоны охраняют лиру» — роман занимательный, утонченный, дружественный по отношению к тем компетентным читателям, что в состоянии распознать аллюзии и «интертексты». К тем, кто, например, встретившись с «профессором Покойным» — автором огромного предисловия к книге Шарумкина-старшего, тут же припомнит критика Христофора Мортуса из романа «Дар».

В романе «Остров Крым» литературный контекст не был таким насыщенным. Но там было другое — связь с актуальным политическим контекстом. Роман писался в 1977 — 1979 годах, и сюжет завершался присоединением Крыма к СССР. Выдуманный авианосец «Киев», приближающийся к Севастополю, в какой-то степени напророчил невыдуманную военную операцию в Афганистане. Ну, и в 2014 году аксеновский роман вспоминали неоднократно. Придуманная Александром Соболевым несоветская жизнь России 1950-х годов с нашей сегодняшней постсоветской реальностью не соотнесена. Наверное, это и не входило в авторскую задачу.


2


Но поставим вопрос шире: что так неумолимо влечет современных прозаиков к поискам «утраченного времени», что так упорно тянет их в сторону прошлого.

Посмотрим на хронологическое движение в самой тематике ряда ведущих прозаиков.

Леонид Юзефович после удачного эпоса о Гражданской войне «Зимняя дорога» вернулся на столетие назад в романе «Филэллин».

Владимир Сорокин, подведя безрадостный итог российской истории в «Метели» и предсказав мировой кризис середины двадцать первого века в «Теллурии», продолжает тему и сюжет «Метели» в новом романе «Доктор Гарин».

Марина Степнова современные постсоветские страсти («Безбожный переулок») экстраполирует в виртуальный «Сад» второй половины ХIХ века.

Да и внутри советского Хроноса наблюдается «бытия обратное движенье». Гузель Яхина после повествований о судьбах татар и поволжских немцев эпохи «Большого террора» обращается в «Эшелоне на Самарканд» к 1923 году, как бы укрепляя исторический фундамент своей романной летописи.

Виктор Ремизов после произведений о нынешнем времени взялся в романе «Вечная мерзлота» за описание строительства «Великой Сталинской Магистрали» в 1949 — 1953 годах. «Удивительно советский текст» — пишут блогеры, признавая при этом, что давно не читали ничего с таким увлечением.

А что же главный летописец советской эпохи? В предшествующем романе Дмитрия Быкова «Июнь», напомним, три сюжетных линии сошлись в финале утром 22 июня 1941 года. Можно было ожидать, что в следующей книге заиграет «Вставай, страна огромная!» — тем более что военная тема очень нуждается в новом, неидеологизированном и философичном осмыслении. Но нет: тут песня другая: «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц». Роман «Истребитель» — снова о довоенных годах.

К корням, истокам, первопричинам — таков вектор развития сюжетики текущей русской прозы. Течет она назад. От настоящего — к минувшему, от прошлого — к прошлому еще более давнему.

Евгений Водолазкин в «Оправдании Острова» свое видение трагедийности российской истории обобщает до планетарных масштабов. Его хронику сравнивают с «Историей одного города» Салтыкова-Щедрина. Возможно, писатель еще подтвердит правомерность этого сравнения: поскольку к гротескной «Истории» было принято прилагать титанический труд хроникера российской реальности, в котором помимо основательной критики была и положительная программа.


3


Слово «оправдание» в названии водолазкинского романа, конечно же, напомнило первый роман Дмитрия Быкова — «Оправдание» (2001). В какой-то степени это могло быть общим названием быковского полного собрания сочинений. В 2000 году была окончательно упразднена идея «светлого будущего». Точкой опоры пришлось делать прошлое, а претендентом на роль «светлого прошлого» выступил «советский проект». Оправдание «советского проекта» — это вообще новый тренд, с которого началась наша культурная история двадцать первого века.

Романом «Истребитель» автор, согласно его собственному разъяснению, завершил свое художественное исследование советской эпохи. И, судя по исключительно положительной реакции критики, результаты этого исследования получили общественное одобрение. «Сталинские соколы», изображенные Быковым, были уподоблены гомеровским героям или хлебниковским «творянам» с «Трудомиром на шесте». Что ж, идейная заявка Быковым сделана крупная. «Последний русский фаустианский роман», согласно авторской самохарактеристике. Максимум философии на остром историко-политическом материале.

Поскольку Быков как публицист не раз отважно высказывался о Сталине («очень посредственный менеджер: ему бы средним трестом на Кавказе управлять»), то в нем сталиниста не заподозришь. «Сталин» в романе предстает как бы в мифологических кавычках, это некая персонификация духа времени. Времени страшного, в перспективе неминуемо трагического («гибель богов» неизбежна), но при этом высокого. Высота — главный критерий оценки. Величие советской эпохи для автора — в сверхчеловеческих усилиях ее легендарных героев. Даже лидер государства оценивается по тому, насколько он годится в пилоты. Вот что думает летчик Петров (переименованный Серов): «Он впервые так близко рассмотрел Сталина и поразился тому, что его, не совсем человека, принимает тоже не совсем человек, который как бы немного двоился. Его лицо жило очень быстрой, но внешне неподвижной жизнью. Он говорил медленно, чтобы в паузах успеть многое продумать. Он был бы, вероятно, талантливым летчиком».

Возникает здесь довольно внятная мысль о том, что люди высокого полета, «русские Фаусты», могли бы взять в руки управление не только воздушными судами, но и государством. Быков поддерживает версию о неслучайности гибели Чкалова (в романе прозрачно переименованного в Волчака). Уже в 1960-е годы журналист Бровман, эдакий эпический сказитель всего сюжета, исповедуется своему молодому коллеге: «Волчак погиб почему? Ну, потому, что он был Волчак… потому что герой… должен был погибнуть… Вы Гагарина сейчас берегите, а то Гагарин тоже погибнет. И еще бы, конечно, хотелось, чтобы Гагарин не захотел стать… Председателем Совета Министров… Корнилов понял, что старик заговаривается».

Старик, может быть, и заговаривается, но автор вполне серьезен. Ведь мог СССР предстать перед миром не как бюрократизованная и военизированная империя, а как настоящая «страна героев, страна мечтателей, страна ученых»? Может быть, наша трагедия в отказе от утопических идеалов, от мечты осуществить невозможное?

Смысл романа дается полифоническим способом, как совокупность точек зрения разных героев. На последних страницах выясняют отношения не столько герои (журналист-прогрессист Корнилов и сталинист Бровман), сколько западная либеральная идея «нормальной жизни» и Великая Советская Мечта. Они поставлены в равные условия, но чисто композиционно последнее слово остается за Мечтой: «Все-таки, — прошептал Бровман, — я был очень высоко».

Что ж, «быть высоко» — это красиво. Первый рецензент романа Владимир Березин («Новый мир», 2021, № 5) посоветовал для адекватного вхождения в этот мир «остановиться посредине станции метро „Маяковская” и задрать голову». Да мы регулярно это делаем, и младшее свое поколение туда водим. Более того, прочитав сцену гибели Чкалова (надо сказать, написанную и с чувством, и со знанием, и с перевоплощением), наведались и на место гибели легендарного летчика на Ходынском поле (ныне Хорошевское шоссе). Пафос усваивается. Только где найти для него место в нынешней действительности? Как вправить вывихнутый сустав истории?


4


Сразу несколько авторов за последнее время обратились к более пристальному изучению ХХ века. Такой «дополнительный заход» за вроде бы отработанным материалом не всегда гарантирует читательское внимание, но обращен скорее к «товарищам потомкам». Роман Сенчин сделал фамилию «Елтышевых» нарицательной. Но вновь вернулся к теме превращения советского в постсоветское, чтобы лучше рассмотреть несколько портретов современников. В сборнике «Петербургские повести» есть не только обобщенный образ мытарств соотечественников — такой образ, который можно использовать и трактовать по-разному. Но главное — то, что в соответствии с заявленной в названии книги гоголевской традицией автор разворачивает галерею типажей, четко указывая, что и где у людей «пошло не так». Не сбиваясь на нормативную дидактику, сохраняя жизненную колоритность и многозначность. И это ценно, поскольку постсоветская нормативность, публицистичность и агитационность и привели к тому, что многое теперь приходится пересматривать и начинать заново.

Автор как будто ускоряет движение сюжетной мысли, наращивает темп: если в романе «Дождь в Париже» он еще мог медленно, с коллекционерским занудством перечислять реалии советского детства нынешних сорокалетних, то в «Петербургских повестях» героям отводятся более короткие отрезки художественного времени. Все персонажи, будь то бизнесмен, театральный режиссер-самоучка или официантка, — обязательно в какой-то момент совершают выбор, продиктованный пресловутым «духом нового времени». Самый эмоционально окрашенный выбор, выбор в пользу грубой силы, показан в рассказе «Первая девушка». Но и все остальные решения «за или против», если присмотреться, не менее фатальны для целого поколения. Финальный контрольный выстрел в «пацана, который к успеху шел», — кажется направленным прямиком в будущее.

Владимир Козлов, казалось бы, уже более чем отличился в увековечивании «детства, отрочества, юности» 1970 — 1990-х. Однако, как и в случае с Сенчиным, запоминающиеся символы от «гопников» до «плацкарта», — это только часть той панорамы эпохи, которая нуждается в уточнениях и не должна превратиться в долгострой. Завязкой романа «КГБ-рок» становится охота на «неформалов» в 1982 году. Молодежные протесты приобретают все более изощренные формы. Довольно неожиданно и гротескно показана иллюстрация к старой шутке «Уволили из Гестапо за жестокость»: юные пугливые неонацисты явно проигрывают в своем злодействе по сравнению с нарождающимися юными и не очень капиталистами.

Ксения Букша в романе «Чуров и Чурбанов» пробует восстановить забытую ретро-идею о том, что общество не обязательно должно быть атомизированным. Даже декларации готовности к совместному созиданию оказывается достаточно, чтобы читатель с готовностью погрузился в житейские перипетии петербуржцев.

Подобные романы, где сам «положительный» настрой, сама возможность сочувствия в ущерб выгоде, — словно «фоновая музыка», привлекает читателя, появляются все чаще: «Как тебе такое, Iron Mask?» Игоря Савельева, «Люди и птицы» Светланы Сачковой...

Шамиль Идиатуллин в «Улице Ленина», Дмитрий Бавильский в «Красной точке», Глеб Шульпяков в «Красной планете», Дмитрий Захаров в «Средней Эдде» — стараются расставить верные для себя акценты, объясняя прошлое и настоящее. Эта попытка еще раз непредвзято взглянуть на историю и современность сродни своеобразной «писательской экспертизе»: неслучайно у многих из современных романистов есть журналистский бэкграунд, они пишут и критику, и публицистику. Даже мастера ярких символов и антиутопических приговоров российскому прошлому и настоящему пересматривают историю: Владимир Сорокин в «Докторе Гарине» скорее закрывает тему долгим и шумным постмодернистским аттракционом. «Когда ты смотришь на происходящее с точки зрения большой истории, то понимаешь, что твоя писанина — мертвому припарки. История движется своим путем, и глупо думать, что ты можешь как-то повлиять на это», — слова из интервью поэта и прозаика Глеба Шульпякова опровергаются самим временем. Именно сегодняшняя действительность дает своеобразный карт-бланш писателям-экспертам, даже «диванным», которых Виктор Пелевин метко назвал «титанами фейсбука». Та огромная работа по переоценке наследия ХХ века, которую не смогли завершить литераторы-предшественники, все равно должна быть когда-то сделана.

Опасность превращения культуры в «клуб для избранных» (а плакаты буквально с такими словами можно было увидеть в доковидном Париже) — общемировой тренд. К сожалению, эта интенция не всегда оказывается понятна: литература как «статусное потребление» лучше монетизируется в современных реалиях и поэтому поддерживается слишком многими. Кажется, пока еще не произошло рокового отката назад, к тем временам, когда крестьянин попросту не знал сложных слов вроде «павильон» («главный, который всеми повилион»), что приходилось учитывать Владимиру Маяковскому в работе над доступными текстами.

Именно сейчас особенно явна невозможность полумер: так, например, интереснейший проект Гузели Яхиной вызывает известное отторжение у читателей. К вполне удачным кинематографичным сюжетным ходам постепенно добавляется доза скромного, но внятного «прогрессизма». В «Эшелоне на Самарканд» очень живописно показан контраст между нарисованной едой и голодными, умирающими пассажирами. «Сытый хронически недофинансированного» не разумеет — эта картина знакома многим читателям Яхиной. Но каждый такой удачный образ тут же оказывается подпорчен идеологическими вкраплениями и слишком, по-школьному, тщательными описаниями.


5


Тридцать лет назад прилагательное «советский» начало переходить в разряд устаревших слов, лексических историзмов. «Советское прошлое» — такое обозначение возникло для наследства, от которого мы отказываемся, для промежутка 1917 — 1991. Казалось, все, что только можно, будет автоматически переименовываться из «советского» в «российское».

Но за тридцать лет постсоветской эпохи сам феномен «советского» неуклонно передвигался из зоны «негатива» в зону «позитива».

Этот процесс происходил на разных уровнях. От банально-бытовых разговоров о дешевых советских чебуреках и картинок на тему «Вот что можно было купить на один рубль» — до эстетского любования «советской империей». «…Если выпало в империи родиться», — цитировали Бродского вольнодумцы семидесятых годов, и в их сознании вызревала идея о том, что интеллигент как таковой существует только в имперской ситуации, что в странах с демократическим климатом такой фрукт просто не водится. Вслед за леваком Лимоновым, провозгласившим: «У нас была великая эпоха», — и аполитичный в общем-то Андрей Битов окрестил свод своих произведений «Империя в четырех измерениях» (за этот цикл он, кстати, был впоследствии удостоен не какого-нибудь там либерального «Букера», но вполне «имперской» правительственной премии). Быть подданным империи — в этом есть некоторый аристократический шик. Особенно если удается соблюсти баланс между законопослушанием и умеренным фрондерством. Отчаянные борцы с режимом, изгои и изгнанники составляли все-таки меньшую часть научной и литературной интеллигенции. Семидесятые годы (у политологов и культурологов они датируются «1968 — 1986») видятся сегодня не кромешным адом, а относительно благополучным промежутком («Живи себе нормальненько»).

При всех цензурно-идеологических границах и барьерах в литературе и искусстве было создано немало полноценных произведений, сориентированных не столько на политическую злобу дня, сколько на ценности общечеловеческие. Вспомним зрелую прозу Юрия Трифонова, который, кстати, при жизни казался кухонным смутьянам недостаточно «смелым» и подозрительно незапрещенным. Недаром философичность «Другой жизни» вызвала отповедь со стороны прямолинейного «оттепелиста» Владимира Дудинцева. Василий Аксенов в годы, предшествовавшие отъезду, писал «непроходимые» «Ожог» и «Остров Крым», но в то же время на страницах «Нового мира» увидели свет и «Круглые сутки нон-стоп», и «Поиски жанра» (может быть, вершинное произведение прозаика). Гедонист Валерий Попов воспевал в своей веселой чувственной прозе «нормальный ход» и вопреки либеральному канону утверждал: «Жизнь удалась».

Вспомним театр Георгия Товстоногова, в спектаклях которого не прочитывался «кукиш в кармане», но исследовалась человеческая природа во всем богатстве ее спектра. Ностальгические чувства сегодня вызывает кинематограф той поры. Недавно в Москве прошла культурная акция с симптоматичным названием «Кино хорошего человека. Фестиваль фильмов эпохи „стабильности”». Фильмы Глеба Панфилова и Динары Асановой, Ильи Авербаха и Виталия Мельникова не потрясали политических основ, но притом и не лгали, показывая людей «хороших» в отнюдь не соцреалистическом смысле. Да и комедии Данелии и Гайдая сегодня не выглядят старомодными. В истории отечественного кинематографа прописными буквами теперь обозначены названия двух фильмов — «Ирония судьбы» и «Москва слезам не верит», поднявших масскульт до вершин высокого искусства. Это ярчайшие примеры «канонизации младших жанров» (по В. Б. Шкловскому), примеры того, как «периферия» и «центр» порой меняются местами (по Ю. Н. Тынянову).

В семидесятые годы культура ухитрялась быть веселой. Это была не «брежневская» эпоха, а эпоха Высоцкого и Жванецкого. При самом строгом и придирчивом взгляде искусству «семидесятников» нельзя отказать в цельности. Эта характеристика применима и к страстным «антисоветчикам», и к мастерам, так сказать, политически пассивным, понимавшим всю пошлость застоя, но выбравшим не диссидентский героизм, а творческое, эстетическое сопротивление дряхлому «совку».

Интересно, что самым творческим продолжением кино 1970-х стали фильмы представителя нынешних 40-летних — Бориса Хлебникова. Именно он показал в «Аритмии» и «Шторме» ценность любви как таковой, важной самой по себе, даже не в противостоянии жизненным тяготам. Его кинообразы пока что оказываются более убедительными, чем примеры из современной словесности.

Концентрацией это цельности предстала литература искусства «для детей и юношества». Вот уж где присутствовала совершенно не политизированная вера в «светлое будущее», в добрую природу человека. Эпопея Кира Булычева об Алисе, романтика Вячеслава Крапивина — это и сейчас востребовано. По «Эху Москвы» Сергей Бунтман своим интеллигентным голосом увлеченно читает вслух крапивинского «Мальчика со шпагой», написанного на стопроцентно советском, то есть изысканно-штампованном, «возвышенном» и жизнеутверждающем языке. Человечность сегодня важнее эстетизма.

Так, может быть, именно семидесятые годы, со всеми их историческими плюсами и минусами, — реальная «почва и судьба» современной художественной культуры. Именно они объективно становятся для нынешних служителей муз точкой отсчета и творческим трамплином. Увы, литература первого постсоветского тридцатилетия для этого не очень годится: она слишком депрессивна, монотонна и эгоцентрична. Декларируя примат эстетических ценностей, она не совершила глобальных, прорывных эстетических открытий, зато своей мнимой и претенциозной «элитарностью» надежно отгородилась от читателей.

А современный читатель (и зритель) семидесятые годы любит (это относится и к тем, кто в эти годы родился, и к тем, чье личностное становление пришлось на данный период; авторы настоящей статьи как раз представляют две эти группы). Семидесятые годы — это и Чебурашка с Крокодилом Геной, и «Танцуют все!», и «Тостуемый пьет до дна!», и «Не обещайте деве юной любови вечной на земле», это лучшие стихи Самойлова и Кушнера, Вознесенского и Сосноры, это «Гамлет» на Таганке и «Холстомер» на Фонтанке. Это эпохальные издания Бахтина, Тынянова и Эйхенбаума, это лекции Мамардашвили, Эйдельмана и Панова. Это глубже и многограннее, чем задорное шестидесятничество с его наивным утопизмом и жестким делением на «своих» и «чужих». И скажем откровенно: сильнее, живее, питательнее, чем постсоветская культура с ее духовной расслабленностью и стратегической скудостью. Были ли семидесятые годы продолжением и развитием «советского проекта»? Можно и так считать. А можно допустить, что это был подготовленный «оттепелью» прорыв к общечеловеческому здравому смыслу и в какой-то степени ренессанс духовных ценностей русской дореволюционной интеллигенции. Примечательно, что «советскими» тогда называли себя только бесстыжие конъюнктурщики, а носители гуманистических взглядов (левые, правые, любые) предпочитали прилагательное «русский»: «Мне выпало счастье быть русским поэтом…» (Д. Самойлов), «Есть русская интеллигенция!» (А. Вознесенский). И уж о каком-то духовном компромиссе со сталинизмом речи тогда не было.

Прямо в момент, когда мы пишем эти строки, в «Учительской газете» появилось интервью, которое Ольга Седакова дала Антону Азаренкову. И там семидесятые годы — главная тема. Приведем любопытный пассаж, где речь идет о Сергее Аверинцеве и цитируется его легендарное выражение «школа понимания»: «Не только филология в это время переживает поразительный взлет: и общая теория культуры, и философия, и исследования мифа — все, что относится к Geisteswissenschaft (науке о человеческом творчестве, так можно это передать). Ведь и сама филология была родом этой „науки о человеческом духе”, или же „службой понимания”, словами нашего великого филолога, — понимания вообще. Назовете ли вы мне сейчас филолога по профессии, который занимается этим?»

Ну а читатель живет не только эстетическими переживаниями, и для него семидесятые годы прочно ассоциируются с бесплатным образованием и здравоохранением. О качестве того и другого в советское время можно спорить, но едва ли сейчас кто-то станет приветствовать нынешнее реальное отсутствие социальных гарантий для большинства населения, становящееся к тому же все более открытым и беззастенчивым. Несколько поколений советских людей жило выдаваемыми сверху посулами грядущих благ. «Общество обещаний» назвал советский строй Виктор Соснора в своем романе «День Зверя», написанном в 1980 году (старики помнят, что это была дата наступления коммунизма, обещанного XXII съездом). Конечно, обещать и не выполнять — это нехорошо. Но лучше ли — как теперь, когда обещанья поступать перестали? Когда занимающие ответственные государственные посты советуют неимущим питаться дешевыми «макарошками» (саратовская чиновница), а бедствующим матерям отвечающим: «Вас никто не просил рожать» (уральская функционерка). На смену советскому оптимистическому дискурсу пришел постсоветский цинический дискурс — это еще станет предметом филологического изучения.

Да и в литературе цинический дискурс находит довольно широкое отражение. И в прозе, и — особенно — в поэзии. Но мы сейчас о том, что цинизмом не совсем разъедено и что можно найти не только в 1913 году, но и во временах, к нам более близких. Пусть Митька крутит «фильму» не так стремительно. Мы предлагаем всмотреться в семидесятые годы, а есть и другие точки зрения. Так, Александр Снегирев в одном из своих устных выступлений оценил 1990-е годы как романтический период, сравнив его с 1920-ми годами (а 2000-е, соответственно, с 1930-ми). Что ж, это интереснее, чем пошлое клише «лихие девяностые».


6


«Время — кожа, а не платье», как заметил А. С. Кушнер. Искусство переодевания в ретроспективные костюмы — занятие весьма почтенное, но почему бы современным писателям не ощупать иной раз свою собственную кожу, прочувствовать, когда она сформировалась. Какое время — твое?

Мы уже реально не отвечаем ни за Ивана Грозного, ни за Петра Великого, ни за Ленина со Сталиным, ни даже за Хрущева с Брежневым — они предмет анализа, осмысления и оценки. Но с какого момента ты отсчитываешь время своей личной ответственности?

Чтобы можно было сказать: это было при нас, это с нами войдет в поговорку. Без этой исторической самоидентификации и характеры бескровны, и сюжеты умозрительны.

Углубляемся в минувшее, углубляемся, но в какой-то момент надо нажать кнопку «стоп».

Стой, Митька, не крути дальше! Это уже не прошлое, это мое настоящее.





 
Яндекс.Метрика