Андрей Василевский
ПЕРИОДИКА
Библиографические листки


 ПЕРИОДИКА


«Артикуляция», «АртМосковия», «Волга», «Горький», «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Коммерсантъ Weekend», «Крещатик», «Культура», «НГ Ex libris», «Нева», «Новая газета», «Пашня», «Современная литература», «Учительская газета», «Философия», «Формаслов», «Textura»



Николай Александров. Реторта литературы (В. Сорокин. «Доктор Гарин»; А. Соболев. «Грифоны охраняют лиру»). — «Дружба народов», 2021, № 7 <https://magazines.gorky.media/druzhba>.

«Остро ощутимая литературоцентричность Соболева намеренно выдвигается на первый план. Он как бы балансирует между Набоковым и Сорокиным, увлекаясь метафизической игрой, ставя художественный вымысел (или преображение реальности) выше самой реальности».

«Но Сорокин больше полагается на свою писательскую интуицию, стилистическую мимикрию, вслушиваясь в эхо канувшей в прошлое литературы. А Соболев подобен исследователю-коллекционеру (примечательны, кстати, его подробные ботанические и краеведческие описания в романе), который фантазирует, рассматривая и перебирая накопленные богатства».

«И можно, наверное, сказать так: граница между реальным и помысленным, придуманным и воплотившимся, воображаемым и действительным настолько истончилась, что кажется уже несуществующей. Сферы воображаемого и реального находятся в состоянии диффузии. Может быть, это и есть примета нового „свободного” романа».


Ольга Андреева. Почему в России не боятся умирать. — «Культура», 2021, 28 июля <https://portal-kultura.ru>.

«И 37% антиваксеров это слишком много для страны, где половина взрослого населения имеет высшее образование. <...> Создается такое впечатление, что причины для этого носят в значительной степени ментальный характер — изрядное число наших сограждан просто не хочет жить. Не то чтобы они были охвачены суицидальными мыслями, нет. Но разница, граница между жизнью и смертью для них почти безразлична».

«Пандемия демонстрирует не только то, что в России много наивных глупцов и латентных революционеров, но и что-то еще, что предстоит осмыслить если не нам, то будущим поколениям культурологов, социологов, политологов, историков. 37% россиян не только проявляют опасное равнодушие к болезни, они проявляют куда более опасное равнодушие к жизни как главной человеческой ценности. И тут уже на ум приходит Пушкин. Шестую главу „Евгения Онегина”, ту, где романтик Ленский гибнет от руки друга, он сопроводил загадочным эпиграфом из Петрарки: „Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно”. В наши дни эта фраза приобретает особый и страшный смысл».


Владимир Аристов. Мандельштамовский эпиграф к прошедшей осени. О стихотворении «Фаэтонщик». — «Знамя», 2021, № 7 <http://znamlit.ru/index.html>.

«Можно сказать, что в „Фаэтонщике” связались литературные и жизненные сюжеты нескольких авторов из разных времен. Происходит множественное сочетание важных деталей произведений, а не только их тем. Здесь пересеклись пушкинская „Маленькая трагедия”, очерк Мережковского и стихотворение Пастернака. Из „Пира”, словно из сна, возникает возница в „черной маске” (это наложено на реальные сведения о чуме в тогдашней Армении и городе „мертвых окон” после резни в Шуше), от Мережковского пришла точность формулы „страшно, как во сне”, — отголосок событий Кровавого воскресенья и холеры осени 1905 года, от пастернаковского „Лета” — скрепление в едином образе столетнего (пушкинского) и тысячелетнего (платоновского) прототипов. Три произведения соединились, скрестились в „Фаэтонщике”, создав на пересечении новое произведение, но не утратив своей силы и самостоятельности, а в ответном отсвете обретя некоторые новые смыслы. Но и мандельштамовское произведение от сопоставлений словно бы обретает дополнительную неповторимость».


Григорий Беневич. «Большой разговор» за полями маргинального: о книге Полины Барсковой «Седьмая щелочь: тексты и судьбы блокадных поэтов». — Литературно-художественный альманах «Артикуляция», 2021, выпуск 16 <http://articulationproject.net>.

«В качестве своей помощницы в понимании ситуации „блокадного человека”, блокадной поэзии и авторских стратегий Барскова не раз прибегает к Лидии Гинзбург, чей острый ум и безжалостные характеристики современников, их творчества (речь идет об авторах официальных) часто помогают Барсковой проводить свою „тенденцию”. А „тенденция” в книге, безусловно, есть, и она исторически оправдана — потеснить официальных советских авторов (прежде всего, Тихонова и Берггольц — остальных официальных, вроде Инбер, и теснить уже не надо), вывести из забвения оказавшихся вольно или невольно маргинальными, расширить горизонт и контекст того, что мы называем „поэзией блокады”. Можно сказать, что после этой книги, как и других публикаций П. Барсковой, давно занимающейся этой темой, представление о блокадной поэзии, список имен, ассоциирующихся с нею, уже никогда не будут прежними».

«Книга свидетельствует (в наше время это стало уже почти догматом), что маргинальное, не бывшее частью литературного процесса в момент своего создания, зачастую оказывается не менее, а часто и более подлинным, нежели большинство из в этот литературный процесс изначально встроенного, тем более, когда речь идет о тоталитарном режиме. Что касается последнего, то здесь Барскова приводит радикальный тезис Л. Гинзбург: „писатель, который печатается, тем самым уже не может вести большой разговор”. Относительно блокадной поэзии Тихонова (в связи с которым эти слова изначально сказаны), это, скорее всего, так. Более сложный случай — Ольга Берггольц, на которой мне бы и хотелось подробнее остановиться».

«Можно быть несогласным с ее [Берггольц] ответом на один из вечных, мировых вопросов в этом разговоре, но отказать ей в том, что она была и остается его участником, никаких оснований нет».

См. также: Григорий Беневич, «Пасха Ольги Берггольц. О христианских подтекстах поэмы „Твой путь”» — «Новый мир», 2021, № 8.


Вениамин Блаженный. Стихи и проза разных лет. Публикация, подготовка текста Владимира Орлова. — «Волга», Саратов, 2021, № 7-8 <https://magazines.gorky.media/volga>.

«Вместо предисловия» — письмо 1970 года: «<...> Старик Пастернак не прощал себе юношеского обожания Маяковского. Мою поэтическую необузданность (не в форме, не в отношении к слову — в расхристанности самой поэтической сути) считал он болезнью возраста и давал благожелательные советы. Говорил о широкой дороге. Верил ли в нее он сам? („Я так же одинок в поэзии, как Вы у себя в Минске”.) <...> С Сельвинским я не встречался, только переписывался. Воспитатель целого поколения поэтических петушков, он и меня хотел приобщить к стае (профессиональное пение сомнительной бодрости). Культивируемые им поэты спешили откликнуться на злобу дня. Мне же нужно было откликнуться на тысячелетия человеческих страданий. С годами определились границы непонимания и мы перестали переписываться. Но — он первый, кто написал мне: „Вы — безусловный поэт” <...>».


Алексей Варламов. Честолюбие — это мотор для писателя. Текст: Александр Рязанцев. — «Учительская газета», 2021, № 27, 6 июля <http://ug.ru>.

«Не удивлюсь, если из наших стен [Литературного института] выйдут и актеры, и режиссеры, и политики, но вообще-то такой цели мы не ставим. Наша главная задача, наша цель — это работа со словом, с текстом. Вот чему мы учим наших студентов. Причем это может быть слово художественное, поэтическое, прозаическое, а может быть связанное с театром или кинематографом. А также с общественной жизнью, политической, экономической, религиозной — какой угодно. Но в центре именно слово. В наш век цифровизации мы представляем министерство Буквы».

«Заканчиваю биографию Розанова, хоть и зарекался что-то еще для ЖЗЛ писать, но не удержался. И чувствую, что у этой книги будет непростая судьба — слишком много в биографии В. В. острых углов, которые я старался не обходить. Одновременно с этим пишу уже четыре года роман про нашу нынешнюю жизнь, в которой этих углов еще больше…»

«Меньше всего у меня получилась книга о Григории Распутине, поскольку она перегружена историческим материалом, а лучше всего (с моей, конечно, точки зрения) — о Василии Шукшине».


Евгения Вежлян. «„Быть популярным писателем” и „быть писателем” — две разные задачи». Текст: Раиса Ханукаева. — «Пашня» (электронный журнал Creative Writing School), 2021, июль <https://cws.media>.

«В 90-е годы произошел процесс секуляризации литературы, да и культуры в целом. В советском дискурсе существовало такое понятие — „культурный человек”. Сейчас оно почти не употребляется. Это характеристика человека через его приобщенность именно к „высокой”, классикализованной культуре, причастность полю „культурного сакрального”. Концепт этот достаточно сложно устроен, и интересно было бы проследить за тем, как он постепенно деградировал и распадался — в новом, заданном рыночными отношениями контексте».

«Сейчас есть много интернет-сообществ молодых людей, которые увлечены поэзией. И если раньше они были увлечены только собственной поэзией, то сейчас их кругозор начинает расширяться и они смотрят в сторону того, что происходит в сфере, как они говорят, академической поэзии. И даже если поэтического бума не случится, а скорее всего так и будет, в культурной сфере поэзия станет заметнее».


Анна Голубкова. Феминистская поэзия: к вопросу о проблематизации границ. — Литературно-художественный альманах «Артикуляция», 2021, выпуск 16 <http://articulationproject.net>.

«Есть несколько возможных толкований термина „феминистская поэзия”, причем все они зависят от той точки, в которой находится наблюдатель. Первое, самое очевидное: феминистская поэзия — это стихи, написанные с использованием феминистской оптики и затрагивающие соответствующую проблематику. Второе, тоже возможное, толкование: феминистская поэзия — это поэзия, написанная феминистками. Третье — к феминистской поэзии иногда относят стихи о тяжелой женской доле. Четвертое — феминистской может считаться поэзия, на уровне языка разрушающая патриархальные штампы. В этой парадигме „мужское” приравнивается к рациональному и понятному, а „женское” — к иррациональному и принципиально непознаваемому. Однако в данном случае борьба с патриархальными языковыми установками поразительным образом вписывается именно в патриархальную парадигму, где „женское” всегда обозначается как „темное”, „непонятное”, „алогичное”. И предполагаемая борьба таким образом оказывается вполне комфортно встроенной в существующий литературный процесс. Определение феминистской поэзии, как видим, получается достаточно размытым, и в этих условиях на первый план выходит конкретная проблема выявления ее границ».

«Одно и то же стихотворение в разных контекстах может прочитываться как феминистское, „просто женское”, а в некоторых случаях даже и „традиционное”. <...> Или еще более наглядный пример — стихотворение Марии Ватутиной „Наша девочка”, которое в контексте всего творчества поэтессы воспринимается скорее патриархальным. Однако если мы извлекаем стихотворение из этого контекста и прочитываем вместе с другими стихами феминистской направленности, оно вдруг становится ф-письмом! И вот этот момент вариативности и подвижности границ феминистской поэзии нужно иметь в виду при любом рассуждении о ней».


Янис Грантс. «Есть неимоверное волнение, какое-то кручение и сталкивание чего-то в голове и сердце». Беседу вела Анна Маркина. — «Формаслов», 2021, 1 июля <https://formasloff.ru>.

«Ох уж эти детские стихи. Когда где-нибудь в библиотеке объявляют: „А теперь перед вами выступит Янис Грантс, который пишет для вас забавные истории, потому что сам остался в душе мальчишкой…”, то мои глаза наливаются кровью, и мне хочется закатить скандал. Но до этого, конечно, не доходит — я улыбаюсь, и все. <...> Я человек за пятьдесят со свойственными этому возрасту и мне лично фобиями, страхами, комплексами».

«Главные детские стихи мной все же не написаны. Но они будут написаны. Еще лет десять назад в интервью, кажется, „Комсомольской правде — Челябинск” я заикнулся, что не хочу писать для детей веселые истории, а хочу поднимать темы неполных семей, домашнего насилия и алкоголизма, хочу обратить внимание детей на то, что существуют бездомные и особенные люди, как теперь говорят, с ограниченными возможностями. При этом я добавил, что это деликатные темы, я ищу подходы и, конечно, не собираюсь окунать юное поколение в „чернуху”. Я просто хочу показать многогранность жизни. Конечно, особого резонанса эта моя речь не вызвала, но несколько реплик все же прозвучало. Смысл этих высказываний приблизительно сводился к следующему: Грантс хочет лишить детей собственно детства. Но я обязательно вернусь к грустным или даже трагическим детским стихам, как только пойму, как это можно сделать».


Игорь Гулин. Герой на обочине. О фильме «Берегись автомобиля» и идеализме как аномалии. — «Коммерсантъ Weekend», 2021, № 22, 2 июля <http://www.kommersant.ru/weekend>.

«„Берегись автомобиля” — один из фильмов, прощающихся с оттепелью, временем, когда замечательные люди совершали достойные поступки на правильных местах. Можно сравнить тон этого прощания с вышедшим в том же 1966 году и тоже перевыпущенным недавно в прокат „Июльским дождем”. Там, где у Марлена Хуциева элегическая грусть, где у Климова в „Приключениях зубного врача” горькая ирония, у Рязанова — едва ли не злорадство. Главный вопрос фильма звучит в финале — на заседании народного суда: хороший ли человек Юрий Иванович Деточкин? Его задает герой Олега Ефремова и сам отвечает: да. Такой же ответ давали десятки критиков и миллионы зрителей. Вообще-то ответ этот совсем не очевиден».

«Он [Деточкин] мучает близких и наслаждается этим: виноватое лицо быстро переходит в ухмылку. Эта механика достигает апогея в последней бессмысленной краже — уже после разоблачения и почти случившегося счастливого финала. Герой не дает другу проявить великодушие и отпустить его, он с отчаянным наслаждением превращает его в карателя, а себя — в жертву. Садомазохистская химия между Смоктуновским и Ефремовым достигает здесь вполне эротического накала. <...> Последние кадры „Берегись автомобиля” — безумный взгляд Смоктуновского в окно троллейбуса, „Здравствуй, Люба, я вернулся!” — хеппи-энд, оборачивающийся предупреждением: назойливое добро неискоренимо, как зло».


Игорь Гулин. Все тайное становится одой. О Михаиле Еремине. — «Коммерсантъ Weekend», 2021, № 25, 23 июля.

«В современной русской литературе больше нет фигур такого масштаба и нет адекватной меры, чтобы применить к его стихам. Отчасти дело в поколении, которое Еремин представляет едва ли не в одиночку. Из молодых гениев первой волны советской неофициальной поэзии жив Станислав Красовицкий, но тот решительно открестился от собственной подпольной славы и старых текстов. Еремин — обратный случай. Он пишет в начале 2020-х так, как начал писать в конце 1950-х. Речь не о манере (она понемногу менялась), но о верности однажды избранной системе. Теперь его тексты за шестьдесят с лишним лет можно прочитать в одной книге [«Стихотворения». М. «Новое литературное обозрение», 2021] и лучше понять эту потрясающую работу».

«Еремин начинал с обаятельного, немного наивного неофутуризма, но его зрелая поэзия — футуризм высшего рода — не стиль, но интеллектуальная установка. Как часто бывает, радикальное новаторство здесь подразумевает столь же радикальный архаизм. Еремин возвращает русскую поэзию в эпоху ее рождения, в XVIII век, когда у той не было собственного языка, отдельного от языка науки и языка богослужения, и не было собственных целей: она была слита с познанием и славословием. В сущности, метод Еремина — столкновение научных терминов, мифологических образов, народных поверий — это метод оды в известном определении Ломоносова: „сопряжение далековатых идей”».

«Не раз замечали, что в стихах Еремина нет первого лица единственного числа, слова „я”. Но это не значит, что там нет автора. Наоборот, он отчетливо присутствует, он — существо не только мыслящее, но и чувствующее. Автор выражен не первым числом, а инфинитивом: не я вижу, а видеть, не я люблю, а любить».


Гуманитарные итоги 2010 — 2020. Дебютант десятилетия. Часть I. Отвечают Ирина Роднянская, Сергей Беляков, Елена Севрюгина, Алексей Чипига, Василий Нацентов, Татьяна Грауз, Владислав Толстов, Сергей Оробий. — «Textura», 2021, 10 июля <http://textura.club>.

Говорит Ирина Роднянская: «Это вопрос совсем не для меня. Я всегда признавалась, что я не „станционный смотритель”. В моей памяти не откладывается, кто именно впервые выступил в печати 10 или даже 5 лет назад. Могу только поделиться впечатлениями от кое-чего из текущего чтения. <...> Если считать, что повесть Виктора Ремизова „Воля вольная”, опубликованная в „НМ” в 2013 году, — это его общероссийский дебют, то сейчас, подтвердив романом „Вечная мерзлота” свои достоинства как яркого и мыслящего прозаика, он для меня выступает главным дебютантом десятилетия. Подробные обоснования — в моей статье о романе, которая, надеюсь, будет опубликована этим летом».


Гуманитарные итоги 2010 — 2020. Дебютант десятилетия. Часть II. Отвечают Андрей Тавров, Ростислав Амелин, Валерия Пустовая, Сергей Лебеденко, Ольга Балла-Гертман, Анна Берсенева, Андрей Грицман, Александр Марков, Анатолий Королёв, Евгений Ермолин, Дмитрий Артис, Евгения Риц. — «Textura», 2021, 31 июля <http://textura.club>.

Говорит Анатолий Королёв: «На мой вкус, наиболее яркий (но практически незамеченный) дебют десятилетия — это серия книг востоковеда Дмитрия Косырева, который работает под псевдонимом Мастер Чэнь, что вполне к лицу китаисту, человеку, который закончил университет в Сингапуре. До контрольной рамки вашего вопроса он написал одним за другим два шедевра „Любимая мартышка дома Тан” (2006) и „Любимый ястреб дома Аббасов” (2007), а в десятилетней полосе вопроса Textura: стоят в затылок почти десяток любопытных (но менее страстно написанных) детективных историй: 2010 — „Любимый жеребенок дома Маниахов”, 2011 — „Магазин воспоминаний о море”, 2012 — „Быть высоким”, „Дегустатор”, „Капитан Мьюзик”, 2013 — „Шпион из Калькутты”, „Амалия и золотой век”, „Багровый рубин из Могока”, 2014 — „Этна”, 2019 — „Магазин путешествий Мастера Чэня”, 2020 — „Девушка пела в церковном хоре”…»

«Мастер Чэнь вынашивал своего первенца (музыку и тон начала) долгие годы путешествий по Востоку и службы на дипломатической ниве, он оттачивал свой стилет до тонкости бабочки, которая вонзает свой хоботок в роскошный цветок, он задолго до дебюта в прозе стал знатоком вина и сигар (чемпион России по курению сигар в командном зачете), короче, мастер Чэнь в чем-то был наследником смакования жизни в духе Набокова, и литература ждала от его дарования не правильных книг, не бестселлеров, а только лишь исключений. Но бизнес-стратегия нашего рынка лишила его прав и на эволюцию и манеру».


Дмитрий Данилов. «Очень важно воспринимать город как личность». Текст: Раиса Ханукаева. — «Пашня» (электронный журнал Creative Writing School), 2021, июнь <https://cws.media>.

«Существует стереотип, что настоящий травелог можно написать только в поездках по тропической Африке или по замкам Луары. Но нет, можно и по Московской области поездить и увидеть в ней что-то интересное. Мне очень дорога мысль о том, что полезно всматриваться в обыденное. Может быть, город Хотьково покажет нам реалии более привычные и известные, может быть, мы не увидим чего-то нового, но там тоже можно найти много интересного и красивого».

«Когда ты изучаешь город, на людей лучше смотреть со стороны и слушать, что они говорят. Человек тебя захватит, ты сможешь узнать многое о собеседнике, но мало о городе. Со стороны за людьми наблюдать обязательно нужно, это очень интересно. Есть одно исключение, которое я всегда рекомендую делать — это таксисты. Они — лучшие проводники по городу. Я часто пользуюсь приемом, который безотказно работает: нужно найти место, где собираются „бомбилы”, обычно такие точки бывают около гостиниц и вокзалов, подойти и сказать, как есть, что вы — журналист и пишете о городе, попросить провести экскурсию. Как правило, за достаточно скромную сумму они готовы это сделать. Таксисты — это такие сторонние наблюдатели за жизнью, они очень интересно рассказывают именно о городе, о том, что было на этом месте раньше, как это изменилось, что планируется сделать, что хорошо, что плохо».


Константин Душенко. Петербургская легенда о наводнении и миф о «конце Петербурга». — «Философия» (Журнал Высшей школы экономики), 2021, том 5, № 2 <https://philosophy.hse.ru/issue/view/934>.

«В. Топоров, развивая идеи Н. Анциферова, утверждал: „Народный миф о водной гибели был усвоен и литературой, создавшей своего рода петербургский ‘наводненческий’ текст”. Мы же полагаем, что дело обстояло наоборот: не литературная легенда возникла из устного предания, а представление о „предании” возникло под влиянием уже сложившейся литературной легенды. Решающая роль в кодификации „легенды о наводнении” принадлежала роману Мережковского „Петр и Алексей”. Именно здесь „легенда” впервые была связана с „проклятием Евдокии”, а „проклятие Евдокии” — вопреки историческим фактам — отождествлено с эсхатологией старообрядцев».


Для многих книга будет шоком. Юрий Орлицкий о том, как Симонов и Ошанин писали верлибры, а Грибачев и Матусовский — хайку и танки. Беседу вела Елена Семенова. — «НГ Ex libris», 2021, 8 июля <http://www.ng.ru/ng_exlibris>.

Говорит Юрий Орлицкий — в связи с выходом его книги «Стихосложение новейшей русской поэзии»: «С моей точки зрения „новейшая русская поэзия” (я предпочитаю этот термин) захватывает период последних 60-70 лет».

«Я осознаю, что новейшую российскую поэзию плохо знают, причем даже специалисты, которые преподают и которые должны бы ее знать. Поэтому у книги есть дополнительная функция антологии и хрестоматии. Все стихи я цитирую полностью. Это такое совмещение функций. <...> С другой стороны, многие спрашивают, а почему в книге нет совсем уж новейшей поэзии — сегодняшней? Но мне кажется, что пока мы не поняли и не усвоили период 1950—1990-х годов, нам пока дальше двигаться не стоит. Кстати, авторы у меня расположены по годам рождения — от Евгения Кропивницкого до Егора Летова. Есть ряд авторов, которые, слава богу, живы и продолжают работать».

«Кстати, тут может быть интересное возражение, точнее вопрос. Скажем, если силлабикой в русской поэзии занимаются всего пять-шесть человек, есть ли смысл писать об этом целую главу? Я считаю, что нужно. Потому что вчера силлабикой занималось два человека, а сегодня, может быть, занимаются уже 10, а завтра 100. Это возрождение старых традиций, которое открывает новые пути».

«Вот, я говорил о новаторстве Твардовского — он использовал, условно говоря, совсем другие фигуры ямбов, другие типы распределения ударений, типы пропусков ударений, — то, что в свое время описывал Андрей Белый. И они у него оказались очень нетривиальными».


Игорь Караулов. О величии замысла: лирический дневник против поэтического проекта. — «Современная литература», 2021, 18 июля <https://sovlit.ru>.

«То, что осмысленный поэтический проект можно выстраивать из минималистических кирпичиков, а не только из крупных блоков текста, показывает опыт Дарьи Суховей, которая с некоторого времени пишет исключительно шестистишия. Тем самым она утверждает в нашей поэзии форму, которая до нее, кажется, самостоятельного признания не получила. Из шестистиший, собранных за три года такой поэтической практики, образовалась книга „По существу”, вышедшая в 2018 году. В нынешнем году появилась книга, похожая по принципу составления — „Восьмистишия” Михаила Квадратова. Может быть, к этим проектам не очень подходит слово „величие”, но их осмысленность и последовательность сами по себе заслуживают серьезного разговора».


Владимир Козлов. «У поэзии есть читатель, но нет критики и продвижения». Текст: Евгения Коробкова. — «Пашня» (электронный журнал Creative Writing School), 2021, июль <https://cws.media>.

«Когда мы с коллегами начинали делать журнал [«Prosodia»], то исходили из гипотезы, что опыт прочтения поэзии важнее, чем новые массы стихотворений, значимости которых не может оценить почти никто. Поэтому мы решили объяснять… Любая публикация у нас сопровождается комментарием, чем это интересно. [Ой, а как же выражение Гиппиус: «Если нужно объяснять, то не нужно объяснять»? Ты против Гиппиус?] Да, я против Гиппиус. Дело в том, что эта фраза — воплощение совершенно элитарной позиции, в которой находилось искусство в Серебряном веке. В то время действительно не требовалось объяснять: художник находится в заведомо сильной позиции, никому ничего не был должен, потому что вокруг него вертелся мир. Когда в девяностые годы у нас произошла демократическая революция в литературе, целый пласт русской интеллигенции решил, будто Серебряный век вернулся. Например, на этом строилась концепция поэтического журнала „Арион”. Но Серебряный век не может вернуться. В наше время объяснять надо, а иначе в один прекрасный момент тебя перестанут понимать даже самые близкие люди».


Борис Колымагин. Муза и коммунальная квартира. Опыт повседневности ведет нас прочь от возвышенного — к бытописанию и языку кухни. — «НГ Ex libris», 2021, 8 июля.

«По большому счету романтическому герою нечего делать в коммуналке. Но это не значит, что в ней нечего делать поэзии. Поэзия конкретна, как конкретна вешалка и уборная или кухонные запахи и скрип половиц в коридоре. Автор растворен в пространстве совместной жизни. В одних случаях он являет собой одно, в других другое. Это понял Игорь Холин, написавший немало стихов о барачной жизни. Холинская коммуналка говорит, но на каком-то общем языке. Это обезличенная речь. Тотальный язык социального низа. Причем эта речь материальна, как материальны предметы коммунальной квартиры. Она входит в них, а они — в нее. В переносном и буквальном смысле. На стенке уборной может быть написано нехорошее слово, на развешанных кастрюлях может быть процарапано то же самое слово. Блеск невозможен в общем коридоре. Обязательно что-то должно быть немного заляпано, испорчено, подведено под общей знаменатель. Но не испорчено до конца. Общий коридор — это место общественного договора. Пространство, которое нельзя превращать ни в помойку, ни во дворец. Если такое начинает происходить, то граждане вовлекаются в войну всех против всех. Далее — по Гоббсу. Когда мы спрашиваем, кто говорит у Холина, то отвечаем: говорит коммуналка, как сообщество людей, находящихся в динамической связи».


«Конец света — это когда света нет, а ты есть». Знаменитый композитор Владимир Мартынов о супермаркете грез, оргии мировой истории и пандемии. Текст: Дмитрий Лисин. — «Новая газета», 2021, № 80, 23 июля <https://www.novayagazeta.ru>.

Говорит Владимир Мартынов: «Но это-то реальность и есть. Все, что было до этого, — иллюзорно, оно исчезает. Ковид все ставит на место. Все наши планы, успехи, достижения — скользят и тают. В январе 2020-го мы с Леней Федоровым записали „Пир во время чумы”. Еще и клип на „Гимн чуме” сделали. Там Ансамбль Opus Posth и я, и Леня играем. И сразу наступил жесткий локдаун. Я много писал о конце света и о том, что конец света уже наступил. Это было приятно писать, потому что приметы конца были вполне отдаленные. Например, умер последний белый носорог. Закрыли последнюю пивную на Никитской. И вдруг: самолеты не летают, города стоят пустые, и люди в клетушках сидят».

«Конец ведь не означает, что человека не будет, но это будет не тот человек и даже не тот конец. Есть такой анекдот. Во время оргии молодой человек спрашивает у девушки: „А что вы делаете после оргии?” Мы сейчас в такой же ситуации, потому что мировая история — это оргия. Понимаете, история заканчивается, а мы как бы остаемся. И все, конец света. Что делать в ситуации, когда света нет, а человек есть? Это самое страшное, что может быть — ничего нет, а вы есть».

«У него [Мамонова] была такая обнажающая, вскрывающая все искренность, которую я нигде больше не вижу: ни в себе самом, ни даже у Лени Федорова. Все видели эту нутряную искру, даже если он порол чушь. Великий человек ушел».


Николай Кононов. «Без нарушения границ нет литературы». Беседовал Олег Бугаевский. — «АртМосковия», 2021, 9 июля <https://artmoskovia.ru>.

«Вот выходить за границы мне всегда хотелось и в поэзии, и прозе, без нарушения границ нет литературы, потому что самое важное для времени и человека в нем находится в странной зоне. Это ведь то, что все знают, но не решаются это внятно обозначать, то есть говорить. Литература не приносит новостей, она актуальное делает вербальным, осмеливается говорить о подразумеваемом, но еще не произнесенном. В этом — ключ к достоверности и искренности, к тому, без чего письма не бывает. И тут загадывать наперед ничего нельзя, конечно. Если осенит и удастся почувствовать новую территорию, то будут и новые тексты».


Герман Кораев. Биополитическое основание теории карнавала М. М. Бахтина. — «Философия» (Журнал Высшей школы экономики), 2021, том 5, № 2 <https://philosophy.hse.ru/issue/view/934>.

«В данной статье будет предпринята попытка выявить смысловые структуры в ТФР [«Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»], которые позволяют интерпретаторам идентифицировать позицию и аргументы Бахтина как политические, т. е. тем или иным образом вписывать мысль Бахтина в политический контекст».

«В контексте рассмотрения бахтинской теории карнавала и смехового начала можно сказать, что для философии, в центре которой находится фигура материально-телесного низа, в рамках признания амбивалентности жизни ни о какой политической позиции также не может идти речь. Первична и незавершима жизнь в смерти и возрождении коллективного тела. Телесное-природное-имманентное-незавершимое, оно находится в становлении, своим непрестанным движением вводя в динамику статичный мир идеологий и смыслов. Именно в силу этого биополитического основания становится возможным производство политических поляризаций, используемых для произвольных политических интерпретаций Бахтина, и именно поэтому все эти интерпретации (сколь бы интересны и тонки они ни были) не работают».


Анатолий Корчинский. Оптические законы литературы. Текст и действительность в советской «социологической поэтике» 1920-х гг. — «Философия» (Журнал Высшей школы экономики), 2021, том 5, № 2 <https://philosophy.hse.ru/issue/view/934>.

«Далее я попробую уточнить некоторые моменты развертывания этой теоретической траектории в развитии „социологического” литературоведения 1920-х гг., уделив внимание одному, на мой взгляд, до сих пор недостаточно осмысленному сюжету — способам концептуализации отношений между литературой и общественной реальностью в научном языке эпохи, оперировавшем такими оптическими метафорами, как „отражение” и „преломление”, и придававшем обозначаемым этими словами процессам статус научного закона».

«Дело в том, что во всех теориях отражения / преломления речь идет не только о воспроизведении в тексте некоторой социальной реальности, но и о том, что сам текст и воплощенная в нем субъектность персонажей и автора является своеобразным оптическим устройством, специфически видоизменяющим отражаемую / преломляемую действительность. В этом смысле литература воспроизводит не саму социально-историческую действительность, а определенный тип социального воображаемого, представляющего собой специфическую версию этой действительности, обусловленную психологией и идеологией соответствующего класса. Если немного усилить этот тезис, то можно утверждать, что именно разработка законов социальной (и „социологической”) оптики литературы, а не одержимость миметической репрезентацией реальности в произведении составляет суть „социологического поворота” в литературоведении этой эпохи».


Марина Кудимова. Ерема без Фомы. — «Крещатик», 2021, № 3 (93) <https://magazines.gorky.media/kreschatik>.

«Александр Еременко вывел за скобки так называемого лирического героя, а в дальнейшем вовсе убрал поэтическое Эго. Медитативную лирику с ее бесконечным „Я, Я, Я” он заменил суггестивной, поставив „дикое слово” в новые условия. Личные местоимения у Еремы играют совершенно иную роль, нежели у записных „лириков”. Эта замена, возможно, ограничила диапазон высказывания, но высказанное — осталось».

«Я понятия не имею, кто такое „лирический герой”, путаюсь в этих двух соснах и до сих пор наивно полагаю, что поэт пишет из себя и о себе. Смешно так думать в постпостмодернистскую эпоху, но мне уже „можно быть смешной” и, тем более, „не играть словами”. И вот, читая километры чужих стихов, я с изумлением наблюдаю, какими безупречными и прекрасными видят себя пишущие. Всегда в самом выгодном свете, в подвиге — или приближении к нему. Никаких „с отвращением читая жизнь мою”! Только — с восхищением и любованием, только в противофазе всеобщей пошлости и мелкости. У женщин это сплошь, у мужчин — реже и трезвей, но тоже достаточно. „Трезвей” здесь ключевое — ключимое, как говорили в старину! Несмотря на множество „есенинских” легенд и толику горькой правды, Саша для меня останется одним из самых трезвых русских поэтов нового времени. Трезвость эта — в полном отсутствии фальши, снобизма и кокетливого поправления поэтической прически».


Максим Лаврентьев. Третье лицо единственного числа. Предсмертная метаморфоза в стихах Веневитинова, Вагинова, Введенского. — «НГ Ex libris», 2021, 29 июля.

«Пребывание в конце 1933 года в ялтинском санатории не помогло 35-летнему поэту, давно болевшему туберкулезом; в тяжелом состоянии Вагинов вернулся домой и 26 апреля скончался. Через несколько дней в газете „Литературный Ленинград” появились посвященные ему некрологи и его последние стихи <...>. По свидетельству очевидца (Сергей Рудаков), Осип Мандельштам, прочитав это, воскликнул: „Вот настоящие посмертные стихи!” В подмосковном лесу я держал перед собой все написанное Вагиновым незадолго до смерти и отчетливо видел, как широко распространяется это мандельштамовское определение. Более того, то общее, что объединяло процитированные выше стихи между собой, связывало их и с произведениями других авторов, созданными в схожих обстоятельствах. Прежде всего мне вспомнился Дмитрий Веневитинов».

«На пороге смерти все чрезвычайно тонкое и сверхчувствительное существо поэта бывает охвачено предощущением чего-то неотвратимого. Каждый выражает это состояние по-своему, соответственно особенностям личности и творческому масштабу. Но иногда в предсмертных стихах разных авторов проявляются общие черты, фиксирующие начало финальной метаморфозы. Субъект становится объектом — вместо „я” появляется „он”. Примечательно, что происходит это вне зависимости от того, знает ли автор о своей печальной участи (Вагинов) или догадывается о ней (Веневитинов, Введенский)».


Литературные итоги первого полугодия 2021. Часть I. На вопросы отвечают Евгения Баранова, Евгения Риц, Ольга Балла-Гертман, Дмитрий Бавильский, Нина Александрова, Евгений Абдуллаев, Ольга Бухина. — «Textura», 2021, 17 июля <http://textura.club>.

Говорит Дмитрий Бавильский: «Если я верно понимаю логику культурного развития, то нынешняя литературная ситуация отчасти сформирована „эпидемиологической ситуацией” прошлого года, является неповторимой и особенной из-за covid-19, предъявляя первые плоды серьезнейшей экзистенциальной драмы, разворачивающейся на наших глазах и с нашим непосредственным участием. Ибо первым заметным итогом „литературной жизни отчетного периода” становится уменьшение „игрового начала” в восприятии реальности, возрастание сугубого серьеза в отношении к жизни и искусству. Не до жиру, быть бы живу. Обо всем этом, кстати, рассказывает последний выпуск журнала „Комментарии” (редактор Александр Давыдов), полностью посвященный социокультурному измерению нынешней пандемии… Хотя, возможно, про сугубый серьез, развивающий ощущение жизни на краю, это я лишь по себе сужу. Но это ведь пока только самое начало загиба эволюционного процесса культуры „в сторону”, как выразился Агамбен, „голого человека” без отвлекаловок и поверхностно наносного. Дальше последствий пандемии станет больше…»

«В том, что я снова читаю современные стихи, кажется, тоже есть немалая заслуга нынешней социальной дистанцированности — поэты первыми чувствуют тектонические сдвиги и радикальные изменения, пока еще не выходящие на видимую, обозримую поверхность, из-за чего в сложные периоды жизни возрастает их диагностическая и прогнозная сторона. <...> Именно поэтому, для получения дополнительного опыта и развития чуйки, случайно напав на творчество Галы Пушкаренко, я проштудировал все пять ее сборников, вышедших к нынешнему моменту, а также горсть еще не опубликованных циклов, вроде „Когнитивного Вьетнама”. Во всех них Олег Шатыбелко, теперь уже официальный папа Галы, показывает, что бывает с литературной эволюцией, вышедшей за пределы нормы и вплотную подошедшей к своему логическому тупику. Проект Пушкаренко, вместе с новейшими циклами Виталия Пуханова, — важнейшие деконструкторы актуальных дискурсов, а также обязательная школа культурного выживания, возникшая в последние годы. Просто Пуханов говорит на человеческом языке (такое оказывается еще вполне возможно), а Пушкаренко — на языке ИИИ (интеллекта сколь версификационно искусного, столь и непроходимо искусственного)».


Глеб Михалев. «Написать стихотворение помогает лента Фейсбука». Текст: Евгения Коробкова. — «Пашня» (электронный журнал Creative Writing School), 2021, июнь <https://cws.media>.

«Я обожаю слово „любовь” и часто его использую. А что касается запрещенных слов, то, думаю, в моих стихах никогда не появится слово „синхрофазотрон”. Оно угловатое. В стихах очень важно звучание, поэтому я почти не пишу верлибрами и синхрофазотрона у меня не будет».


Елена Невзглядова. Валентин Катаев. «Уже написан Вертер». — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 7 <https://magazines.gorky.media/zvezda>.

«В повести „Трава забвения” Катаев пишет, что книга его мечты, которую он хотел назвать „Ангел смерти”, им не написана. Но в 1979 году появляется повесть, рабочее название которой „Ангел смерти”. Это и есть „Уже написан Вертер”».

«А когда в 1980-х Катаев принес Твардовскому „Уже написан Вертер”, не только Твардовский, но вся редакция была против этой повести. И только по указанию Суслова эта замечательная вещь могла быть опубликована. В самом деле, герой повести — жертва режима, юнкер царской армии, замешанный в заговоре против большевиков, а следователи ЧК — бездушные убийцы. Только высочайшим повелением повесть могла выйти в свет в советскую эпоху».

«Надо сказать, что повесть „Уже написан Вертер” принята была в штыки с двух сторон: с официальной, государственной и с общественно-либеральной. Государственные чиновники пришли в страшное замешательство и, посовещавшись, решили запретить критике упоминать об этой повести. Так и было, критика о ней вынужденно молчала».

«Это была действительно новая проза, оправдание всего пути писателя».


Олеся Николаева. Брат мой Битов. — «Дружба народов», 2021, № 7.

«Вот к этому архимандриту Чабуа Амирэджиби с Резо Габриадзе в начале восьмидесятых и привезли крестить Битова. Обоих он стал считать своими крестными отцами. Так и говорил: „А у меня целых два крестных отца!” Правда, с годами он заменил Чабуа на маму Торнике. Но все равно так и осталось: два крестных отца. В конце жизни это аукнулось, когда сам Андрей захотел стать вторым крестным своего правнука. Собственно сразу после этого мы с ним и подружились крепко-накрепко, когда я ему сказала таинственно: „А я все знаю про Моцамета! Мама Торнике!” И так стояли и смотрели друг на друга, словно были связаны одним большим секретом. Сели в ЦДЛ за отдельный столик и, как заговорщики, стали, перебивая друг друга, рассказывать о мама Торнике и его обители».


Наталья Пахсарьян. Французский Гомер: как сегодня читать произведения Жана де Лафонтена. К 400-летию знаменитого баснописца. — «Горький», 2021, 8 июля <https://gorky.media>.

«„Используя животных, дабы учить людей”, как это издавна принято в басенном жанре, Лафонтен по существу выступает в нем то как лирик, то как сатирик, то с иронической, то с элегической интонацией, размывая жанровые границы. Хотя поэт не оставил мемуаров, не писал поэтических исповедей, Роже Дюшен уверяет, что „никто так много не говорил о себе в XVII веке, как Лафонтен” — в том числе и посредством жанра, обычно связанного с аллегорическим поучением. Быть может, именно поэтому он всегда оказывается не моралистом, а поэтом, хотя в каждой его басне эксплицитно или имплицитно содержится нравственный урок. Не случайно критики до сих пор ведут спор о том, насколько назидательны лафонтеновские басни. Василий Жуковский, например, был уверен, что в них вовсе нет никакой морали, а Жан-Жак Руссо подвергал сомнению их воспитательное воздействие. Современная французская исследовательница называет дидактизм Лафонтена обманчивым в силу его двойственности и многосмысленности. Но, пожалуй, дело не в обманчивости поучений баснописца, а в их тоне, в отношении автора к читателям. Как верно заметил Ипполит Тэн, Лафонтен, „добрый малый”, как называли его многие современники, никогда не бывает ни эгоистичен, ни суров по отношению к людям, хотя описывает в своих баснях всю человеческую натуру, а не только отдельные ее стороны. Вот почему резкое неприятие Лафонтена романтиком Ламартином („Басни Лафонтена — жесткая, холодная и эгоистическая старческая философия”) вызвало протест у известного критика Шарля Сент-Бева, вслед за Вольтером увидевшего в баснописце „французского Гомера”, чей „здравый смысл, прочно слитый с уникальным и чистым талантом” обеспечивает ему бессмертие».


Письма Александру Казинцеву. Публикация Татьяны Полетаевой. Подготовка текста и комментарии Екатерины Полетаевой. — «Знамя», 2021, № 7.

Письма А. Сопровского к А. Казинцеву 70-х годов. Публикацию завершает большое письмо 1982 года: «Но ты не из тех, кому польстила бы с моей стороны снисходительность. Да и жизнь моя, помимо воли, складывается так: вечно приходится с кем-то спорить, кому-то что-то доказывать. Так было с Цветковым после его отъезда в Америку, так и с тобой теперь. Видится мне стол со звонкой посудой, за которым сидели мы все вместе; по очереди отходят от него в сторону друзья — и я в растерянности произношу запоздалые речи вслед уходящим. Вот, например, выступление твое в „ЛГ”. <...> Мы своей волей не менялись — сама жизнь вывела нас на те горестные и жестокие рубежи, где мы стоим теперь. А вот ты пока что движешься неизвестно куда, и мне за дружбу нашу — обидно, а за тебя — страшно. „Критик А. Казинцев” — так называет теперь „Л.Г.” бывшего страстного и сильного поэта Александра Казинцева. Но не советская кличка страшна. Страшно, что и вправду последние несколько лет ты практически стихов не пишешь. Не советская власть наказывает тебя — ты сам пока что себя наказал. Поскольку дела эти касаются в основном лишь нашего кружка, я не делаю этого письма открытым в широком смысле слова. Но вопросы, по ходу дела здесь затронутые, могут иметь общий интерес — поэтому я считаю уместным познакомить с этим письмом наших общих друзей — участников „Московского Времени”».


Алексей Пурин. Утраченные аллюзии. Новые фрагменты. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 7.

«Библиографическая ссылка: „Тютчев Ф. И., Заболоцкий Н. А., Прасолов А. Т. ‘И все яснее чувствуется связь…’: Стихи / Художник Лассон В. К. Сост. Андреева-Прасолова Р. В. Воронеж, 1991. 112 с. с илл.”. Надо, пожалуй, сказать жене, чтоб после моей смерти издала книжку — „Баратынский Е. А., Анненский И. Ф., Пурин А. А. ‘Нас мало. Нас, может быть, трое…’: Стихи”. А?! Никто же не в состоянии запретить!»

«Позднейшая маленькая повесть Катаева „Уже написан Вертер” (опубл. в 1980-м), его лебединая песня, едва ли не самая фантастическая публикация пика эпохи застоя, представляет собой принципиально иную версию одной из трех фабульных линий существенно более раннего произведения Валентина Петровича — „Травы забвения” (конец 1960-х). Персонажи этих версий очень схожи, сюжеты же отличаются разительно. В „Вертере” почти документально и без тени иллюзий описан чудовищный красный террор в Одессе; в „Траве забвения” примерно то же представлено в благостной советской подсветке и пересыпано периодическими клятвами революции и присказками такого же рода. Но совершенно очевидно, что правда — в „Вертере”, а ложь — в ранней версии. Неужели так и писалось: сперва — ложь и „мрiя” и только после — правда? Легче было бы простить этому блистательному прозаику противоположную последовательность, не так ли?»


«Русскую эмигрантскую литературу на Западе долгое время считали малоинтересной субкультурой». Интервью с филологом Марией Рубинс. Текст: Константин Митрошенков. — «Горький», 2021, 20 июля <https://gorky.media>.

Говорит филолог Мария Рубинс — в связи с выходом коллективного сборника статей «Век диаспоры. Траектории зарубежной русской литературы (1920—2020)»: «<...> в течение XX века эмигрантские авторы (за исключением Набокова, Бродского и некоторых других фигур) не вызывали большого интереса у западных специалистов по русской литературе. В основном они занимались или классикой, или советской литературой».

«Поплавский, Гайто Газданов и другие авторы, которых я отношу к „русскому Монпарнасу”, за редким исключением начали переводиться на другие языки только после того, как в конце XX века получили признание в России».

«Екатерина Бакунина, еще одна героиня моей книги „Русский Монпарнас”, в 1930-е годы опубликовала романы „Тело” и „Любовь к шестерым”, а затем ушла с литературной сцены. Оба эти романа были напечатаны в России издательством „Гелиос” в серии „Фавориты любви”. Российский издатель пытался позиционировать Бакунину как писательницу с эротической изюминкой, но суть ее произведений в другом. Бакунина — часть поколения, которое пыталось осмыслить свой опыт жизни на чужбине. При этом у нее есть темы, связанные с женской эмансипацией. Романы Бакуниной, вышедшие в ярких, аляповатых обложках, были представлены в России как массовое, но популярными они так и не стали».


Ольга Седакова. «В нынешних двадцатилетних есть возможность новой серьезности». Текст: Антон Азаренков. — «Учительская газета», 2021, № 27, 6 июля.

«„Семидесятыми” это время можно назвать условно (так же, как „шестидесятые” — не хронологическое понятие, они начались уже в 50-е). Его границы, приблизительно, — вторая половина 60-х и первая половина 80-х. „Новый ренессанс”, как назвал это В. В. Бибихин, время гуманитарного возрождения (соответственно, с „темными веками” сопоставляются годы системно советской культуры). Не только филология в это время переживает поразительный взлет: и общая теория культуры, и философия, и исследования мифа — все, что относится к Geisteswissenschaft (науке о человеческом творчестве, так можно это передать)».

«О „широкой публике” я бы тут не говорила. Публикой был, можно сказать, интеллектуальный авангард. Круг людей достаточно многочисленный, но никак не „широкий”. Кто-то пошутил, что всю эту элиту разом можно встретить на одном концерте Шнитке или на выставке Фалька. Она же собиралась на лекцию Лотмана или Аверинцева; в этом кругу ходили записи лекций Мамардашвили и Пятигорского. Именно потому, что „широкой публике” все это оставалось известно не больше, чем самиздат, общего представления о своеобразной цельности и одухотворенности этой необычайной эпохи так до сих пор и не сложилось».


Михаил Синельников. Летом в Голицине. Маленькое воспоминание и неизвестное стихотворение Арсения Тарковского. — «Крещатик», 2021, № 3 (93).

«Стихотворение об участи российских ремесел Тарковский читал мне и раньше. Между прочим, с юношеской еще дерзостью я предлагал произвести перемены в одной строчке. <...> Однако, в новом варианте текста Арсений Александрович сам произвел другое, в конце концов, несравненно более важное изменение. Притом в заключительной строке. Стало: „И уже электронная лира / От своих программистов тайком / Сочиняет стихи Кантемира, / Чтобы собственным кончить стихом”. Но я помнил первоначальную редакцию: „Чтобы Блоковским кончить стихом”. Это было красиво. И даже, пожалуй, несмотря на мировой пессимизм автора „Стихов о Прекрасной Даме”, как-то оптимистично».

«На память о застолье Арсений Александрович подарил мне замечательный листок черновика. Замечательный и потому, что на нем четко отпечатались два обода, два оттиска от наших стаканов».


Мария Степанова. Между Лией и Рахилью. Данте и Мандельштам о техниках выживания в тяжелые времена. — «Коммерсантъ Weekend», 2021, № 26, 30 июля.

«В начале 1933 года Осип Мандельштам приезжает в Ленинград — выступить на двух поэтических вечерах, для него устроенных. На вечерней встрече в гостинице „Европейская”, где он остановился, он общается с цветом тогдашней литературной общественности, от Тынянова до Тихонова».

«Через два дня после той вечеринки в „Европейской” Мандельштам был зван к Ахматовой в гости: ожидалось домашнее чтение новых стихов. Вечер не удался: приглашенные слушатели были арестованы накануне. Ахматова извинялась: вот чай, вот хлеб, а гостей, простите, посадили. Существование в историческом времени ставит под вопрос заранее подготовленные позиции: vita activa и vita contemplativa странным образом сочетаются, отражаются друг в друге, как Лия и Рахиль из двадцать седьмой песни „Чистилища”».

«Наш способ чтения пандемии (и связанного с нею исторического завитка) — поневоле антропоморфизирующий, прикладной. Помимо простого „выжить”, хочется выжать из происшедшего хоть какой-то смысл, повернуть его, как сказал бы Мандельштам, к современности».


Сергей Стратановский. «Ящеро-речь». О поэзии Александра Ожиганова. — «Звезда», Санкт-Петербург, 2021, № 7.

«Я смотрю на групповую фотографию 1970-х годов, воспроизведенную в книге „Самиздат Ленинграда”. У какой-то стены сидят четыре молодых человека — никого из них нет сейчас в живых. Буду называть их не по имени-отчеству, а так, как я их звал тогда. Справа — Витя Кривулин, рядом — Кока Кузьминский, третий — Витя Ширали и четвертый — Саша Ожиганов, единственный, кто смотрит прямо в объектив. Он уйдет из жизни последним из них — 5 марта 2019 года, в Москве».

«И тут следует сказать об одной опасной тенденции, которая была не у одного Ожиганова, а у многих так называемых неофициальных литераторов. Я бы ее назвал „игнорирование читателя”. Действительно, невозможность печататься, бытование текстов в основном в устной форме (квартирные чтения) приводили к мысли, что читатель (да и слушатель) вообще не нужен, что стихи и даже прозу можно писать „для себя и для Бога”. Последнее выражение принадлежит Елене Шварц (у нее есть цикл „Простые стихи для себя и для Бога”), но сама она так не писала, интуитивно понимая, что поэзия не только монолог, но и диалог, что слово всегда к кому-то обращено. Иное у Ожиганова: стремление открыться у него часто перекрывалось другим стремлением — закрыться. В том же „Реквиеме”: „Дыры в челюстях классных скелетов, / благочестие / и чернокнижье: ‘Откройся, Сезам! / и — закройся!..’ / Закройся! Закройся!” Отсюда герметизм многих произведений Ожиганова. Особенно последовательно он проявился в поэме 1978 года „Затмение”. Попробуем все-таки разобраться в ней».


Сергей Страшнов. Послевоенные социально-бытовые реалии и поэтические стили. — «Нева», Санкт-Петербург, 2021, № 7 <https://magazines.gorky.media/neva>.

Среди прочего: «Однако такая позиция [Слуцкого] представлялась предосудительной не одним только правоверным соцреалистам. Возражения звучали и с прямо противоположного фланга. Например, 15 октября 1957 года А. Ахматова говорила Л. Чуковской: „Поэзия его лишена тайны. Она вся тут сверху, вся как на ладони. Если же заглянуть вглубь, то позади многих стихов чувствуется быт совершенно мещанский: вязаная скатерть, на стене картина — не то ‘Переезд на новую квартиру’, не то ‘Опять двойка’. В сущности, это плоско. Полуправда, выдающая себя за правду”. Зато молодые коллеги и множившиеся особенно во время „оттепели” любители стихов воспринимали Б. Слуцкого уже как реформатора. Вспоминая о своих встречах с ним в 1954 году и первых читательских впечатлениях, В. Соколов подчеркивал: „В стихах о районной бане я увидел декларацию иной, ‘антирозовой’ эстетики”. Подчеркнем: именно эстетики, а не эмпирики, хотя некоторые интерпретаторы склонялись именно к последней трактовке».


Константин Фрумкин. Рождение нежного мира. — «Знамя», 2021, № 7.

«Все дело в том, что тренд на гуманизацию не имеет впереди, в качестве цели, никакого „естественного” состояния, о котором в прошлом могла бы мечтать руссоистская философия, а ныне могла бы рассуждать эволюционная биология. Да, наши различения приятного и неприятного, возможно, и имеют эволюционно-биологическое происхождение, но это не значит, что „природа”, „эволюция” или любая иная субстанция такого рода (хотя бы и Бог) содержат в себе формулу „абсолютной приятной реальности”, или формула — у оптимального баланса между страданиями и наслаждениями. „Дикая природа”, в которой атака хищника на жертву и гибель жертвы являются совершенно обыденным и в некотором отношении желанным явлением, не может служить никакой подсказкой при проектировании „справедливых” и „этичных” обществ. В биологической эволюции преждевременная гибель организма является не только нормальным, но и во многом полезным процессом. Отбор суров, но это отбор — тем более что он естественный. Если человечество во многом отказывается от механизма естественного отбора как слишком жестокого, значит, оно вступает в область неизвестного, где, экспериментируя и ошибаясь, оно должно выработать новые, хоть сколько-то работающие механизмы своего существования».

«Стараясь уменьшить сферу насилия, унижения и — говоря шире — сферу страдания — социальное реформаторство входит в зону совершенно искусственных, рукотворных конструкций, не имеющих прецедентов ни в природе, ни в историческом прошлом. Исторический опыт не дает здесь никакой опоры, а об успешности социального экспериментирования нельзя судить однозначно — во-первых, поскольку оценка результатов социальных изменений слишком зависит от способа интерпретации, „нарратива”, „дискурса’ и „оптики” — одним словом, от субъективной точки зрения, а во-вторых, потому, что слишком различны краткосрочные и долгосрочные последствия — а долгосрочных, понятное дело, слишком трудно дождаться».



Составитель Андрей Василевский



ИЗ ЛЕТОПИСИ «НОВОГО МИРА»


Сентябрь


30 лет назад — в № 9 за 1991 год напечатан роман Андрея Платонова «Счастливая Москва».

90 лет назад — в №№ 9 и 11 за 1931 напечатаны главы из романа Артема Веселого «Россия, кровью умытая».





 
Яндекс.Метрика