Корней Чуковский
ЗАБЫТОЕ И НОВОЕ О ДОСТОЕВСКОМ
Публикации и сообщения

Корней Чуковский

*

Забытое и новое о Достоевском


Публикация и вступительная статья Павла Крючкова


В декабре 1913 года литературный критик Корней Чуковский отправил своему старшему другу и соседу по финскому поселку Куоккала — знаменитому художнику Репину — письмо, начинающееся такими словами: «Дорогой Илья Ефимович. Выяснилось, что я немедленно должен ехать к вдове Достоевского, в Сестрорецк. Из Сестрорецка — в Петербург. Так что даже забежать к Вам, как я думал вчера, у меня нет ни малейшей возможности. <…>»1.

К вдове Достоевского? К 66-летней Анне Григорьевне? Это зачем?

Весной следующего года Чуковский сообщает из той же Куоккалы управляющему конторой издательства «Нива» (и одному из своих работодателей) Александру Розинеру: «Жаль, что Вы не приехали в воскресение. Погода — диво, и я рассказал бы Вам многое по поводу вдовы Достоевского. (Видите, как я гнусно пишу после бессонницы; ведь нужно: „о вдове Д<остоевск>ого”). А я все же рискнул напечатать о Зубоскале, ибо, опросив Лемке, Венгерова, А. Г. Достоевскую, Горнфельда, увидел, что Зубоскал неизвестен даже таким знатокам…»2

«Рискнул напечатать» — это републикуемая нами (в год 200-летних юбилеев Достоевского и Некрасова) статья Чуковского «Забытое и новое о Достоевском», появившаяся в ежедневной петербургской газете «Речь» 6 (19) апреля 1914 года.

«Зубоскал» же — это отысканная Чуковским самая первая публикация Достоевского, подписанная этим «фонвизинско-гоголевским» именем.

Статья «Забытое и новое о Достоевском» заняла собою два газетных «подвала» на 3-й и 4-й страницах газеты, соседствуя с сочинением Льва Толстого «Архангел» (неизвестной редакцией «Чем люди живы») — с одной стороны, и рассказами Ивана Шмелева и Федора Крюкова — с другой.

Так начались «достоевские линии» в литературной судьбе Корнея Чуковского, которому шел тогда 33-й год.

В читательской его судьбе они начались, конечно, гораздо раньше.

За два месяца до своей кончины, в августе 1969 года, 87-летний Корней Чуковский записал свое последнее радиовыступление. Вспоминая себя долговязым подростком, изгнанным из одесской гимназии, Корней Иванович упомянул и Достоевского.

«Друзья моей матери жалеют меня, считают меня безнадежно погибшим. Они не знают, что тайно от всех сам я считаю себя великим философом, ибо, проглотив десятка два разнокалиберных книг — Шопенгауэра, Михайловского, Достоевского, Ницше, Дарвина, — я сочинил из этой мешанины какую-то несуразную теорию о самоцели в природе и считаю себя чуть ли не выше всех на свете Кантов и Спиноз»3.

Благодаря будущему деятелю сионизма Владимиру (Зееву) Жаботинскому, первая публикация Чуковского состоялась в газете «Одесские новости» осенью 1901 года.

Это был философский очерк об искусстве. Однако философом Чуковский не стал.

Но расскажи тогда кто-нибудь несостоявшемуся мыслителю и будущему знаменитому сказочнику, что через десять с небольшим лет он, на тот момент автор ряда ярких литературно-критических книг, встретится с вдовой классика и она благословит его на представление первой публикации Достоевского?..

Он бы принял это за издевку. Но так и случилось.

Более того, молодой Чуковский был еще и пионером в деле опознания древнего соавторства молодого Достоевского. Я имею в виду фарсовый рассказ «Как опасно предаваться честолюбивым снам», напечатанный юмористическим альманахом Николая Некрасова «Первое апреля» (1846).

Сегодня «Википедия» выделяет этому произведению отдельную статью.

Исследователи Некрасова отлично знают и о драгоценной дореволюционной находке Чуковского: неизданной (и сохранившейся фрагментарно) сатирической повести Николая Алексеевича о Белинском, Достоевском, Тургеневе и других литераторах одного круга, написанной не ранее 1861 года. Повесть оказалась беспощадно-издевательской по отношению к обожаемому когда-то Некрасовым автору «Бедных людей». Достоевский выведен здесь под именем молодого писателя Глажиевского (сочинителя романа «Каменное Сердце»).

На таких же «мелочах», как публикация Чуковским неизвестных писем Н. Н. Страхова и А. Н. Майкова к Достоевскому или идентификация яркого стихотворения все того же Некрасова («Что ты задумал, несчастный?..»), даже не стану сейчас останавливаться4 (сей шутливый стишок обращен к Достоевскому же).

Хотя кое-что и добавлю. Когда я публично говорю о том, что в переделкинском доме-музее Корнея Чуковского — в юбилейный для Ф. М. Достоевского год — открылась небольшая выставка «Великан и подросток. „Достоевские линии” Корнея Чуковского», на меня посматривают с веселым недоумением. Само выражение «Достоевский и Чуковский» — многим неспециалистам кажется сюрреалистическим. Для того чтобы легитимировать эту тему, мне придется на время вернуться ко второму юбиляру года — к Некрасову.

Конечно, «достоевские штудии» Чуковского неизбежно выросли из его исследований литературного наследия и биографии автора «Коробейников» (и сопутствующей эпохи).

Когда в начале 1910 годов, В. Г. Короленко от души посоветовал Чуковскому «не растрачивать себя по мелочам, а засесть за большой, основательный труд о Некрасове» (первая статья К. Ч. о Н. Н. под названием «Мы и Некрасов» вышла в 1912-м), Корней Иванович, вероятно, еще не знал, что очень скоро — параллельно сидению в архивах, «охотой за автографами», да нелегким встречам с родными и современниками поэта — ему прямо в руки упадет невероятное богатство: рукописное некрасовское собрание, которым владел добрый знакомый Чуковского — Анатолий Федорович Кони (1844 — 1927).

Так случилось, что в самый год рождения на свет Корнея Ивановича Чуковского наш знаменитый судебный оратор стал душеприказчиком любимой сестры Некрасова — Анны Алексеевны Буткевич (1823 — 1882), хранительницы архива брата.

«…Некрасов с самого раннего детства был мой любимый поэт, — писал Чуковский в автобиографическом очерке «О себе» (1964). — Я стал пристально изучать его жизнь и творчество. И тут обнаружилась позорная вещь: оказалось, что через сорок лет после смерти поэта его стихи все еще продолжают печататься в исковерканном виде. Никаких комментариев к ним не было, и даже даты были сильно перепутаны. <…> Чтобы установить канонический некрасовский текст, я стал разыскивать в разных местах подлинные рукописи стихотворений Некрасова: посетил вдову поэта Зинаиду Николаевну, свел близкое знакомство с двумя его побочными сестрами, а также с дочерью Авдотьи Панаевой, и мало помалу у меня собралось изрядное количество некрасовских рукописей. Кое-что подарил мне историк В. Богучарский, кое-что сообщил в достоверных копиях Н. Ф. Анненский. Я опубликовал собранные мною тексты в газетах. И тогда в моей жизни случилось большое событие. Академик А. Ф. Кони, обладавший огромным фондом некрасовских рукописей, прочел мои газетные статьи о Некрасове и решил предоставить мне хранившиеся у него материалы. Количество рукописей было так велико, что мне потребовалось несколько лет для исследовательской работы над ними»5.

Последующая «некрасовиана» Корнея Чуковского хорошо известна, и я не буду об этом специально рассказывать. Напомню лишь себе и читателю о раннесоветских книгах К. Ч. (от легендарного «Поэта и палача» до «Рассказов о Некрасове»6), о фундаментальной научной монографии «Мастерство Некрасова» (впервые сей памятник советского литературоведения вышел в 1952-м) и о десятках тысяч возвращенных в читательский оборот некрасовских строк.

Ну и о Ленинской премии вкупе с Оксфордской мантией (обе — в 1962-м).

Но мы продолжаем говорить о Достоевском, хотя в биобиблиографическом указателе «Корней Иванович Чуковский» (составленном героическим библиографом Дагмарой Берман) републикуемая нами статья Чуковского помещена в раздел «О Н. А. Некрасове».

Может, потому, что именно Некрасов заказал Достоевскому тот текст, который отыскал и опознал Чуковский?

В свое прижизненное собрание сочинений, в завершительный 6-й том, горестно названный в дневнике «долгожданным исчадием цензурного произвола», Чуковский сумел включить горячий исследовательский текст, который в 1917 году публиковался в «Ниве» под названием «Драгоценная находка» и открывал собою ту самую, никому не известную сатирическую некрасовскую повесть о литераторе Глажиевском (читай — Достоевском)7. Впоследствии К. Ч. публиковал свою статью внутри нескольких архивных некрасовских сборников (между 1918 и 1926 гг.), а в 1969-м, с поздним предисловием, поместил в искалеченный цензурою 6-й том собрания («Статьи 1906 — 1968 годов»).

Здесь она называется «Литературный дебют Достоевского»8.

В 1990 году Елена Чуковская включила ее во 2-й том двухтомника «избранного» Чуковского (изд-во «Правда», тираж под два миллиона экземпляров). Этот «правдинский» том наследница и внучка К. Ч. назвала «Критическими рассказами», повторив название знаменитого когда-то чуковского сборника 1911 года.

Почему эта работа — как и републикуемая нами статья 1914 года — не вошла в пятнадцатитомник, попробую догадаться. Возможно, составителям и комментаторам они могли показаться текстами «второго плана», «служебными», что ли. В конце концов, основные некрасоведческие труды в собрании есть9. Что касается «Забытого и нового…», то, вероятно, ее решили не включать еще и потому, что добрую часть этой статьи занимает оригинальный текст Достоевского, давно вошедший, как и мечталось Чуковскому, в собрания сочинений. Тем не менее нам кажется — особенно в юбилейный для Достоевского год, — что «Забытое и новое…» именно в том виде, как это было напечатано в «Речи», — хорошо передает «аромат эпохи» (и той, что была современна Достоевскому, и той, внутри которой жил Чуковский).

7 мая 1909 года Чуковский простодушно записал в дневнике: «Читаю впервые „Идиота” Достоевского. И для меня ясно, что Мышкин — Христос. Эпизод с Мари — есть рассказ о Марии Магдалине. Любит детей. Проповедует. Князь из захудалого, но древнего рода. Придерживается равенства (с швейцаром). Говорит о казнях: не убий…»10

Близким к Чуковскому людям известно, что в течение всей своей долгой литературной жизни Корней Иванович тщательно следил за современной ему литературой о Достоевском. Первый биограф Чуковского Мирон Петровский цитировал в своих воспоминаниях его прямую речь: «...Книга Бахтина нисколько не состарилась со времени первого издания… Посмотрите, как плотно развивается мысль, как она переливается из фразы в фразу: ни одного затора, никакого топтания на месте. Фразы пригнаны одна к другой так, что и ножа не просунешь…»

И далее Петровский вспоминает: «…О книге „Проблемы поэтики Достоевского” — когда я застал Корнея Ивановича с голубым томиком М. Бахтина в руках. Я только что прочел эту книгу и с восторгом стал бубнить что-то о литературоведении, которое не притворяется, а становится философией. Заложив вместо закладки длинный палец, Корней Иванович заговорил о книге с некоторой даже почтительностью, странной у такого насмешника. Он говорил о писательском мастерстве М. Бахтина, как будто поддерживая мое восхищение и продолжая его, но говорил, нетрудно заметить, о другом»11.

Книги Достоевского и о Достоевском исчисляются в домашней библиотеке Чуковского десятками и десятками. Все они испещрены читательскими пометами: подчеркиваниями и бесконечными отсылами на нахзацы, куда он обычно выносил номер той или иной страницы, — с кодовым обозначением важной для него ассоциативной, а точнее, подручной темы.

Да, именно подручной. Как и обожаемые Корнеем Ивановичем Чехов или Диккенс, Достоевский «принимал» самое активное «участие» в написании главных книг Корнея Чуковского. И ранних, и поздних.

Например, я очень люблю пассаж о Достоевском в его книжке 1910 года о массовой культуре, в «Нате Пинкертоне и современной литературе»:

«Если бы Достоевский, когда писал „Бесов”, — да если бы он хоть на секунду мог предвидеть, что случится через сорок лет, он бы розами увенчал своих бесов, он бы курил перед ними фимиам и творил перед ними молитву. Ибо что такое те бесы — перед нынешними. Теперь у нас принято сваливать все на реакцию, но какая же это реакция, — это нашествие, это наплыв, это потоп, а не реакция. И когда я вижу, что наша интеллигенция вдруг исчезла, что наша молодежь впервые за сто лет оказалась без „идей” и „программ”, что в искусстве сейчас порнография, а в литературе хулиганство, я не говорю, что это реакция, а я говорю, что это нахлынул откуда-то сплошной готтентот и съел в два-три года всю нашу интеллигенцию…»12

Ленин и Троцкий должны были быть в ярости, узрев в этой книге такие риторические вопросы: «Неужели и в синей блузе и с красным знаменем к нам пришел все тот же Пинкертон?» И — чуть пораньше: «…многие думают, что интеллигенция только заболела, только в чем-то переменилась, а она уж давно на погосте и над ней три аршина земли. А в наследство введен какой-то странный молодой человек, с маленьким колечком в носу»13.

Это уже, как говорится, территория Зощенки.

Ульянов-Ленин брезгливо писал о Чуковском (нарицательно и со строчной) еще в 1911-м; Троцкий же Бронштейн посвятил ему немало страниц в своем сборнике 1923-го «Революция и литература».

Особенно «Демона революции» бесила книга Чуковского о Блоке, выпущенная первым изданием в 1922 году.

В «Книге об Александре Блоке» Достоевский, разумеется, тоже присутствует:

«Об этом периоде его бытия мог бы написать лишь Достоевский. Вообще Блок третьего тома есть в каждом своем слове герой Достоевского: бывший созерцатель Иного, вдруг утративший это Иное и с ужасом ощутивший себя в сонме нигилистов Ставрогиных, Иванов Карамазовых и (даже иногда) Смердяковых, которым только и осталось, что петля, — Блок, как и Достоевский, требовал у всех и у себя самого религиозного оправдания жизни и не позволял себе ни на одно мгновение остаться без Бога…»14

И еще немного о «Бесах». Летом 1922 года Корней Чуковский написал критику и — очень скоро — главному редактору «Нового мира» Вячеславу Полонскому: «Мне так хотелось побеседовать с Вами и побродить белой ночью над Невой. У нас есть столько общих тем для разговоров: напр., Бакунин и Нечаев. Я теперь пишу некоторую книжицу о „Бесах” Достоевского — чрезвычайно соблазнительный сюжет! — целый день сижу в Публичной и изучаю по газетам оба процесса, советуюсь с Анат. Фед. Кони и др. юристами, — я — и адвокат, и прокурор и судья…»15

Книги о «Бесах» Чуковский так и не написал. Но лекции о Достоевском в те годы он читал, судя по дневнику, довольно часто. 26 ноября 1920 года записывает: «Вчера я читал в Петрокомнате о Достоевском. Я читаю о Достоевском каждый четверг. Слушают меня влюбленно, и г-жа Безперечная вчера в знак приязни подарила мне 4 свечи…»16

Говоря о классических трудах Чуковского «советского периода», я не нахожу ни одной, где бы Корнею Ивановичу не подсобил Ф. М.: и в знаменитой монографии об искусстве художественного перевода, и в «Мастерстве Некрасова», и в первой общедоступной научной книге о русском языке «Живой как жизнь» (не только в разделе про новые слова с навязшим достоевским неологизмом «стушеваться», главу о канцелярите, например, он открыл эпиграфом из «Дневника писателя»; то же — два эпиграфа сразу — к одной из глав в книге «О Чехове»).

Наконец, легендарное исследование о детской психологии «От двух до пяти» (первый подступ к нему был еще в 1911-м, в книжке «Матерям о детских журналах»; при жизни К. Ч. книга выдержала более двадцати изданий, хоть и запрещалась на десятилетие как «вредная»).

Итак, в поздней, «послесталинской» главе этой книги под названием «Борьба за сказку», помня, как с детской литературой вообще — и с «чуковщиной» в частности — сражались советские педологи, Чуковский не проленился переписать большой пассаж из предсмертного письма Достоевского землемеру Николаю Лукичу Озмидову.

Лучшего подкрепления своих мыслей о необходимости развивать детскую фантазию при помощи чтения сказок, Корней Иванович не нашел:

«Вы говорите, что до сих пор не давали читать Вашей дочери что-нибудь литературное, боясь развить фантазию. Мне вот кажется, что это не совсем правильно: фантазия есть природная сила в человеке, тем более во всяком ребенке, у которого она, с самых малых лет, преимущественно перед всеми другими способностями развита и требует утоления. Не давая ей утоления, или умертвишь ее, или обратно, — дашь ей развиться, именно чрезмерно (что и вредно) своими собственными уже силами. Такая же натуга лишь истощит духовную сторону ребенка преждевременно»17.

А перечитывая в зрелые годы того же «Идиота», Корней Иванович особо выделил на странице монолог князя, обращенный к Лизавете Прокофьевне, Аглае и Александре:

«…Тибо просто мне завидовал; он сначала все качал головой и дивился, как это дети у меня все понимают, а у него почти ничего, а потом стал надо мной смеяться, когда я ему сказал, что мы оба их ничему не научим, а они еще нас научат. И как он мог мне завидовать и клеветать на меня, когда сам жил с детьми! Через детей душа лечится…»

И наконец, о сказках. В появляющихся одно за другим исследованиях городской сказочной поэмы Чуковского «Крокодил» (она печаталась в детском приложении к журналу «Нива» на протяжении всего 1917 года, под названием «Ваня и Крокодил») все чаще и чаще упоминается «антилиберальное» сочинение Достоевского 1864 года — «Крокодил. Необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже».

Самый, пожалуй, трогательный отсыл к этому рассказу содержится в первой — прижизненной для Корнея Ивановича — биографии, пера упомянутого М. Петровского. Итак, свою главу о «Крокодиле» Чуковского Мирон Семенович без обиняков предварил эпиграфом, который взял из того самого достоевского сочинения: «Ибо, положим, например, тебе дано устроить нового крокодила — тебе, естественно, представляется вопрос: какое основное свойство крокодилово? Ответ ясен: глотать людей».


Перед тем как вы будете читать статью Корнея Чуковского 1914 года18, я оставлю здесь благодарности за возможность подготовить эту публикацию: наследнику К. Ч. — Д. Д. Чуковскому; заведующему «Домом-музеем К. И. Чуковского» [отдел ГМИРЛИ имени В. И. Даля] — С. В. Агапову; хранителю переделкинского дома-музея — Т. Н. Князевой; научному сотруднику Н. В. Продольновой; хранителю Государственного музея А. С. Пушкина Н. А. Александровой; создателям сайта chukfamily.ru — Ю. Б. Сычевой и Д. С. Авдеевой. Особая благодарность — заведующему отделом ГМИРЛИ имени В. И. Даля «Музей-квартира Ф. М. Достоевского» — филологу и литератору П. Е. Фокину.


P.S. Без постскриптума обойтись не сумею. Он завершает и выставку о «достоевских линиях» Корнея Чуковского — в его переделкинском музее. Это отрывок из книги Лидии Чуковской «Памяти детства», написанной в 1971 году, как раз в этом доме.

И он — печальный.

«Однажды… во время болезни Корней Иванович вздумал перебирать старые бумаги и, перечитывая их, с отвращением вспоминал отрочество и юность. Он был хуже, чем обокраден, — оплеван.

Только один человек в мире, да и то никогда не существовавший, герой романа Федора Достоевского „Подросток” — мог быть автором [этих строк]:

„…Я мучительно стыдился в те годы сказать, что я „незаконный”… и когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница — и есть источник всех моих фальшей и лжей…”»19

Это, конечно, совсем другая история. Но, как видим, и она не сумела обойтись без Федора Достоевского.

Павел Крючков



*


Это было в 1845 году. Достоевский, двадцатичетырехлетний, еще не успел напечатать свою судорожную первую повесть и даже не дописал «Двойника», когда осенью, в начале октября, явился к нему на Владимирскую его новый знакомый (и сверстник), некто Некрасов, издатель, и пригласил редактировать ежемесячный альманах «Зубоскал»:

Дело в том, чтобы острить и смеяться.

Достоевский согласился немедленно. Да, он будет острить и смеяться, он ведь такой весельчак! — и тотчас же, по заказу Некрасова, засел сочинять объявление об этом смешном «Зубоскале», тоже зубоскальное, смешное, — за двадцать рублей серебром.

Двадцать рублей серебром — первый гонорар Достоевского! Как переводчику ему платили и раньше, но за собственное, за свое — в первый раз. Объявление о смешном «Зубоскале» — первое его произведение, какое только появилось в печати, — за два месяца до «Бедных людей».

Казалось бы, к дебюту знаменитого автора — любопытство должно быть огромное. А между тем за семьдесят лет, при таком напряженном внимании к творчеству и жизни Достоевского, никто, кажется, не догадался ни разу извлечь эти драгоценные строки из той ноябрьской книжки «Отечественных записок» за 1845 год, которая была их могилой.

Правда, под этими строчками нет подлинного имени автора. Подпись под ними: «Зубоскал». Но мы ведь давно уже знаем, что этот «Зубоскал» — Достоевский.

Из писем самого Достоевского мы знаем, что он был готов отдаться зубоскальству всей душой и замышлял даже целую серию каких-то шуточных «Записок лакея» для многих номеров альманаха. Мы знаем, что его неудачнейший «Роман в девяти письмах» был написан для того же «Зубоскала», с той же слепой уверенностью, что он очень забавный и резвый. Мы знаем, как враждебно отнесся ко всей этой затее Белинский, видевший в ней профанацию автора «Бедных людей».

«Некрасов аферист от природы, иначе он не мог бы существовать, он так с тем и родился20, — пишет в одном тогдашнем письме Достоевский, без тени осуждения, почти с завистью, восхищаясь его великолепной «аферой». — Дело это доброе, ибо самый малый доход может дать на одну мою часть сто — сто пятьдесят рублей в месяц!»

Объявлением своим о «Зубоскале» он чрезвычайно доволен: «Объявление наделало шуму, ибо это первое явление такой легкости и такого юмора в подобного рода вещах!»

Но Некрасов, должно быть, весьма сожалел, что заказал это объявление Достоевскому: оно погубило все дело. «„Зубоскал” был запрещен до появления первого выпуска, — вспоминает Д. В. Григорович, — одна неосторожная фраза в объявлении послужила поводом к остановке издания». Григорович полностью приводит эту криминальную фразу, но, увы, как всегда, сочинительствует: ее у Достоевского нет.

Да и дело не в фразах, конечно. Цензура не могла же не заметить, что здесь военная хитрость, маневр, что под флагом альманахов пытаются контрабандой протиснуть новый журнал, сатирический, не добиваясь утверждения редактора, не испрашивая у властей разрешения. «Северная пчела» всполошилась, Булгарин поторопился с доносами, и Некрасову пришлось заявить, что никакого «Зубоскала» не будет.

Так и пропали те двадцать рублей, которые он заплатил Достоевскому!

Весь материал «Зубоскала» перенес он в другой альманах («Первое апреля»), а зубоскальный роман Достоевского припрятал для журнала «Современник».


*


Некрасов хорошо понимал, что затевает опасное дело, и принял заблаговременно меры. В числе этих мер было то объявление, которое он заказал Достоевскому. Оно писалось не столько для публики, сколько для шефа жандармов. Весь смысл объявления в том, чтобы успокоить, задобрить начальство.

«Мы не станем бичевать и клеймить, нам бы только порхать и резвиться, дозвольте же нам хихикнуть в кулак, — так и слышится в каждой строке. — Мы просто шуты, фланеры, краснощекие, игривые, кругленькие!»

Но есть и другие черты: осторожно, между строк говорится: не все же для нас трын-трава, что мы «видим изнанку кулис и позлащенную грязь».

За это-то и ухватился Булгарин. О его доносе на Краевского, которого он почему-то считал инициатором «Зубоскала», мы скажем в ближайшие дни: донос этот, сколько мы знаем, в печати еще не являлся. Теперь же спешим напечатать те затерянные строки Достоевского, которые пора бы включить в собрание его сочинений. На днях мы прочитали эти строки супруге Достоевского, Анне Григорьевне, которая, как известно, всю жизнь посвятила благоговейному служению его памяти, создала музей Достоевского, составила прекрасный, подробнейший «Указатель» статей, манускриптов, портретов и книг, относящихся к его жизни и творчеству, и г-жа Достоевская, разрешив нам воспроизвести эти строки ее покойного мужа, засвидетельствовала, что они до сих пор были ей (даже ей!) неизвестны.



*

Вот что писал Достоевский.


«Зубоскал»

комический альманах в двух частях (в 8-ую д<олю> л<иста>),

разделенных на 12 выпусков, от 3-х до 5-ти листов

в каждом, и украшенных политипажами.


Прежде всего, просим вас, господа благовоспитанные читатели нашего объявления, не возмущаться и не восставать против такого странного, даже затейливого, даже, быть может, неловко-затейливого названия предлагаемого вам альманаха… «Зубоскал!» Мы и без того уверены, что многие, даже и очень многие, отвергнут наш альманах единственно ради названия, ради заглавия; посмеются над этим заглавием, даже немного посердятся на него, даже обидятся, назовут «Зубоскал» анахронизмом, мифом, пуфом и, наконец, признают его чистою невозможностию. Главное же, назовут анахронизмом. «Как! Смеяться в наш век, в наше время, железное, деловое время, денежное время, расчетливое время, полное таблиц, цифр и нулей всевозможного рода и вида? Да и над чем, прошу покорно, смеяться вы будете? над кем смеяться прикажете нам? Как он будет, наконец, смеяться, ваш „Зубоскал”? Действительно ли имеет к тому средства достаточные? А если и точно имеет достаточные средства, то зачем будет смеяться?.. именно вот зачем он будет смеяться? Конечно, — продолжают они, враги «Зубоскала», — конечно, смеяться можно, смеются все, отчего же не смеяться? — но смеются кстати, смеются при случае, смеются с достоинством, — не попусту скалят зубы, вот как здесь из одного заглавия вашего явствует, — одним словом, известно, как смеются… Ну, от удач там каких-нибудь смеются… ну, над резкостию какою-нибудь, выдающеюся из общего уровня, — ну, наконец… как вам сказать?.. ну, за преферансом смеются при счастии, в театре смеются, когда „Филатку” дают, — вот над чем смеются при случае, только не так, как здесь, а с достоинством, с приличием, а не походя, не скалят по заказу зубы, не острят через силу. Да и почему знать, не намерение ли здесь какое скрывается? — скажут в заключение те, которые любят во всем, что до них не касается, видеть намерение, даже дурное намерение: — Не фальшь ли тут какая-нибудь; может быть, даже неблаговидный предлог к чему-нибудь, может быть, даже вольнодумство какое-нибудь… — гм! — может быть, очень даже может быть, — при нынешнем направлении особенно может быть. И, наконец, грубое, немытое, площадное, нечесаное, мужицкое название такое — „Зубоскал”! Почему „Зубоскал”? Зачем „Зубоскал”? Что доказывает именно „Зубоскал”?»

Вот уж вы и осудили, и обвинили, господа; обвинили, не выслушав! Погодите, послушайте! Мы вам объясним, что такое Зубоскал, долгом почтем прежде всего объясниться с вами. И, приняв объяснение наше, вы, смеем уверить вас, непременно перемените свое мнение, может быть, даже с улыбкою благоволения встретите Зубоскала, даже полюбите его, даже, — как знать, — может быть, будете уважать его. Да и как не полюбить его, господа! Зубоскал — малый редкий, в своем роде единственный, — малый добрый, простой, незатейливый и, главное, с весьма небольшими претензиями. Ради этого одного обстоятельства, что он человек без претензий, ради этого одного он уже достоин всякого уважения. Посмотрите, оглянитесь кругом, — кто теперь без претензий? А? видите ли? А он вас не толкнет, не заденет, не затронет ничьей амбиции и никого не попросит посторониться. У него только одно честолюбие, одна лишь претензия — вас посмешить подчас, господа. Впрочем, из этого одного еще не следует, что он так вот и взялся, подрядился высиживать для почтеннейшей публики на немецкий лад посильную остроту. Нет; он зубоскалит, когда хочет, когда чувствует наклонность к тому, призвание; малый-то он такой, что за словцом в карман не полезет и для красного словца не пожалеет первейшего друга. Да уж если на то пошло, так мы и расскажем вам, кто он именно такой, наш Зубоскал, через какие дела перешел, какие дела совершил, что затевает он делать, — одним словом, обрисуем его вам с головы до пяток, как говорится.


Представьте себе человека еще молодого, подбирающегося, впрочем, к средним годам, веселого, бойкого, радостного, шумливого, игривого, крикливого, беззаботного, краснощекого, кругленького, сытненького, так что при взгляде на него рождается аппетит, лицо улыбкою расширяется, и даже самый солидный человек, очерствелый на службе человек, проведший, например, целое утро в канцелярии, проголодавшийся, желчный, рассерженный, осипший, охрипший, и тот, спеша на свой семейный обед, и тот, при взгляде на нашего героя, просветлеет душою и сознается, что можно весело этак на свете пожить и что свет не без радостей. Представьте же себе такого человека, — да! позабыли главное: мы расскажем вам вкратце его биографию. Во-первых, он родом, положим, москвич и, прежде всего, непременно москвич, то есть размашист, речист, всегда с самой задушевной идеей, любит хорошо пообедать, поспорить, простоват, хитроват — словом, со всеми принадлежностями добрейшего малого… Но воспитывался он в Петербурге, и можно сказать, что получил образование блестящее, современное. Впрочем, он прошелся везде: он всё знает, всё заучил, всё запомнил, всё схватил, везде был. Прикинулся было сначала человеком военным, понюхал потом и университетских лекций, узнал даже, что делается и в Медицинской академии и, что греха таить, даже забрался было и на Васильевский остров, в 4-ю линию, когда вдруг, ни с того ни с сего, увидел в себе художника, когда наука и искусство поманили было его золотым калачом. Впрочем, наука и искусство продолжались недолго, и герой наш, как водится, после этого засел в канцелярию (нечего делать!), где и пробыл изрядное время, то есть ровно два месяца, до самой той поры, в которую, при неожиданном повороте своих обстоятельств, очутился он вдруг владетелем неограниченным своей особы и своего состояния. С той поры он, заложив руки в карманы, ходит посвистывая и живет (извините, господа!) для себя самого.

Он, может быть, единственный фланер, уродившийся на петербургской почве. Он, как хотите, и молодой, и уже не молодой человек. Много молодого опало, а новое едва привилось да засохло. Остался лишь смех, — смех, впрочем, смеем уверить вас, совершенно невинный, простодушный, беззаботный, ребяческий смех над всеми, над всем. Да и виноват ли он, в самом деле, что беспрерывно хочет смеяться? виноват ли он, что там, где вы видите дело серьезное, строгое, он видит лишь шутку; в ваших восторгах — свой Васильевский остров, в ваших надеждах и стремлениях — заблуждения, натяжку, чистый обман, в вашем твердом пути — свою канцелярию, а в вашей солидности — Варсонофья Петровича, своего бывшего начальника отделения, весьма, впрочем, почтенного человека. Виноват ли он, что видит изнанку кулис, когда вы видите лишь одну их сторону лицевую; виноват ли он, наконец, что весь, например, Петербург, с его блеском, роскошью, громом и стуком, с его бесконечной деятельностью, задушевными стремлениями, с его господами и сволочью — глыбами грязи, как говорит Державин, позлащенной и не позлащенной, аферистами, книжниками, ростовщиками, магнетизерами, мазуриками, мужиками и всякою всячиной, — представляются ему бесконечным, великолепным, иллюстрированным альманахом, который можно переглядывать лишь на досуге, от скуки, после обеда — зевнуть над ним или улыбнуться над ним. Да; после этого еще хорошо, что у нашего героя осталась способность смеяться, зубоскалить!.. По крайней мере, еще есть хоть польза какая-нибудь. Нерегулярная жизнь, впрочем, начала ему сильно надоедать с недавнего времени. Да и действительно, его так затормошили, растащили и употребляли во зло перед публикою в иных романах, журналах, альманахах, фельетонах, газетах, что он серьезно решился быть теперь повоздержаннее и действовать посолиднее… Для сей цели вздумал он было явиться перед публикою с особою книжкою своих заметок, мемуаров, наблюдений, откровений, признаний и т. д., и т. д. Но так как всё чересчур — значит некстати, так как самое лучшее блюдо в чрезмерном количестве может произвести индижестию, и так как он сам, наконец, враг несварения желудка, то и решился раздробить всю книжку на тетрадки…

Материалов у него бездна, времени — девать некуда. Мы говорили уже, что он нигде не служит, не знаком ни с какими департаментами, ни с какими канцеляриями, ведомствами, правлениями и архивами, даже не употреблялся никогда ни по чьим поручениям. Он, как сказали мы выше, заклятый враг индижестии. Прибавим еще, что он неутомимый ходок, наблюдатель, проныра, если понадобится, и знает свой Петербург как свои десять пальцев. Вы его увидите всюду — и в театре, и у подъезда театра, и в ложах, и за кулисами, и в клубах, и на балах, и на выставках, и на аукционах, и на Невском проспекте, и на литературных собраниях, и даже там, где вы вовсе не ожидали бы увидеть его, — в самых дальнейших закоулках и углах Петербурга. Он не брезгает ничем. Он везде с своим карандашом и лорнетом и тоненьким, сытненьким смехом. А вот и еще одно достоинство «Зубоскала»: первое дело и главнейшее у него — правда. Правда прежде всего. «Зубоскал» будет отголоском правды, трубою правды, будет стоять день и ночь за правду, будет ее оплотом, хранителем, и особенно теперь, когда с недавнего времени правда ему страх как понравилась. Впрочем, он иногда и приврет; отчего же не приврать? Он и приврет иногда, — но только умеренно. Ведь со всеми случается; все любят приврать иногда; то есть не приврать — что мы! — обмолвились, но этак, знаете, сказать поцветистее. Ну так и «Зубоскал» точно так же иногда что-нибудь тоже скажет метафорой, но зато если и соврет, то есть сметафорит, то сметафорит так, что будет совершенно похоже на правду, что выйдет не хуже иной правды, — вот будет как! А, впрочем, во всяком случае, будет за правду стоять, до последней капли крови будет за правду стоять!

Во-вторых, «Зубоскал» будет врагом всяких личностей, даже будет преследовать личности. Так что Иван Петрович, например, прочитав нашу книжку, вовсе не найдет совершенно ничего предосудительного на свой счет, а зато найдет, может быть, кое-что щекотливое, впрочем, невинное, совершенно невинное о приятеле и сослуживце своем, Петре Ивановиче, и, обратно, Петр Иванович, читая ту же самую книжку, ровно ничего не найдет о себе, зато найдет кое-что об Иване Петровиче. Таким образом, оба они будут рады, и обоим им будет крайне весело. Уж это так «3убоскал» устроит. Вот вы сами увидите, как он обделает подобное обстоятельство. И что всего удивительнее — сам, например, Иван Петрович первый закричит, что о нем ровно нет ничего в нашей книжке и что не только нет ничего похожего, но что даже и тени нет никакой! Что неприличного и злокачественного там намека какого-нибудь — и намерения не было! А что если есть что-нибудь, то единственно разве про Петра Ивановича. Вот будет как! Итак, повторяем: правда прежде всего. «Зубоскал» будет жить правдой, отстаивать правду, подвизаться за правду, и — чего, впрочем, Боже сохрани — если случится ему умереть, то он и умрет не иначе как за правду. Да! не иначе как за правду!21

Но, может быть, и после всего, что мы сказали о характере «Зубоскала», о привычках его и наклонностях, даже о самом поведении, кто-нибудь спросит еще — каково же будет содержание нашей книги? чего должно надеяться от нее, чего не надеяться? На это лучшим ответом может служить первый выпуск «Зубоскала», долженствующий появиться не позже, как в первой половине ноября этого года. Но мы и теперь же готовы удовлетворить желание читателей. Повести, рассказы, юмористические стихотворения, пародии на известные романы, драмы и стихотворения, физиологические заметки, очерки литературных, театральных и всяких других типов, достопримечательные письма, записки, заметки о том, о сем, анекдоты, пуфы и пр., и пр., всё в том же роде, то есть в том роде, который соответствует нраву «Зубоскала» и кроме которого ни к какому другому роду он не чувствует в себе призвания. Таково будет содержание нашего альманаха. Некоторые статьи, по усмотрению своему, «Зубоскал» будет украшать политипажными рисунками, исполнение которых поручит лучшим петербургским граверам и рисовальщикам, а когда книга окончится, именно при двенадцатом и последнем выпуске, выдаст своим читателям великолепную иллюстрированную обертку, в которую и попросит читателей переплесть его произведение. «Зубоскал» считает нужным довести до сведения публики, что у него заготовлено много хороших рисунков и разнообразных статей, и потому он твердо уверен, что расстояние в выходе выпусков книжек никак не будет продолжительнее четырех недель. Таким образом, вся книга в год будет непременно окончена.

Наконец, еще об одном предмете… об одном важном, щекотливом предмете… «Зубоскал» так любит, так уважает, так высоко ценит своих читателей… своих будущих читателей (у него будут, непременно будут читатели), что готов бы даже давать книгу свою даром, несмотря на неизбежные расходы на печатание, бумагу, картинки, — картинки, которые у нас достаются так трудно и дорого!.. Но, во-первых, принять подарок от него, от человека, у которого такой чин, что он боится даже объявить, какой у него чин, чтобы не лишиться уважения читателей, от человека, который… ну, который, словом, ничего больше, как зубоскал… не покажется ли обидным даже одно такое предположение?.. А во-вторых, есть и другая причина: как! давать книгу даром в наш век, в наш век, как уже всякому известно, положительный, меркантильный, железный, денежный?.. Не вернейший ли это способ уронить книгу, лишить ее читателей, которые бегут от всего, что им навязывают?.. Где же смысл? где такт?.. где, наконец, приличие?.. где чувство собственного достоинства?.. Такие-то причины обуздывают великодушие «Зубоскала». Итак, по соображении издержек на издание, с чувством собственного достоинства, скрепя сердце, «Зубоскал» объявляет, что он будет продавать себя по 1 руб. сер<ебром> за выпуск в книжных магазинах М. Ольхина, А. Иванова, П. Ратькова и Комп<ания>, А. Сорокина и других петербургских книгопродавцев. На пересылку прилагается за один фунт.

Зубоскал.


*


Если бы до нас не дошло никаких указаний, кому принадлежат эти строки, мы и тогда бы с несомненностью знали, что их написал Достоевский: у кого же у другого такой стиль! Здесь тембр его голоса, его интонации, жесты!


*


В руках у меня драгоценность: неизданное письмо Достоевского. Истрепанная бумажонка, вся в пятнах, с остатками сургучной печати. Конверта нет, да и не было: просто сложена записочка вчетверо и на обороте написано:


«Его высокоблагородию

Николаю Алексеевичу Некрасову».


Письмо деловое — о деньгах, как почти всегда у Достоевского:


«Милостив<ый> государь, Николай Алексеевич.

Конечно, те условия, которые вам угодно было предложить мне в последнее свидание наше у Майкова, весьма выгодны. Но в настоящую минуту я нахожусь в таком затруднительном положении, что деньги, Вами обещанные, не принесут мне ровно никакой пользы, а только протянут мою безвыходность напрасно. Вам, может быть, отчасти известны мои обстоятельства.

Мне нужно 150 руб. сереб<ром>, чтобы хоть немного стать на ноги. И потому, Николай Алексеевич, если этих денег разом Вы дать не пожелаете, то, к величайшему моему сожалению, доставить Вам повесть мне будет невозможно. Ибо я не буду иметь материальных средств написать ее.

Если же Вы согласитесь дать такую сумму вперед, то —

во-1-х, срок, к которому Вы получите повесть, будет 1 января 1848 г., не раньше. Вам, вероятно, самому приятнее будет, чтобы я сказал Вам не около, а наверно. Итак, наверно, к 1-му января 1848 г.,

и, во-2-х, я попрошу вас выдать мне деньги таким образом: 100 руб. cереб<ром> 2-го числа октября 1847 г. и 50 р. cереб<ром> теперь же, то есть с моим посланным.

Извините, Николай Алексеевич, что я переговариваюсь через письмо, а не лично, — как было бы нам удобнее. Я все хотел прийти к Вам, уже совершенно кончив настоящие мои занятия. Но теперь, в настоящую минуту, я нахожусь в таком отвратительном положении, что решил начать дело сейчас, об чем пишу вам откровенно.

Выходить же не могу; ибо утром простудился и теперь, кажется, придется дня четыре сидеть дома.

Ваш весь Ф. Достоевский.

Р. S. Во всяком случае, покорнейше Вас прошу дать ответ с моим посланным; ибо после он будет не нужен.

В<аш> Д<остоевский>».


Письмо писано в сентябре или в августе 1847 года.

Поражает его тон, такой чопорный, церемонный, чинный. Как будто Достоевский с Некрасовым знакомы лишь со вчера, отдаленно. Как будто два года назад, в белую майскую ночь, Некрасов и не вбегал к Достоевскому, не тряс его за плечи, с криками, всхлипами, в припадке восторга и слез! Как будто тогда же, два года назад, Некрасов перед ним не исповедовался, не высказывал (ему одному!) наболевших, безумных, навеки сближающих слов! Как будто не он напечатал тогда первое творение Достоевского, его ошеломительных «Бедных людей», как будто не он (так торжественно!) ввел его тогда же к Белинскому и пережил с ним — рука об руку — все триумфы и радости, так мучительно его истерзавшие.

Ведь после этих белых ночей пролетело только две весны, а Достоевский, будто ничего не случилось, пишет Некрасову чопорно:

«Милостивый государь… вам угодно было предложить мне… покорнейше вас прошу…»

Что-то канцелярское, холодное, без единого интимного слова, так что эта дружеская подпись «весь ваш Достоевский» только сильнее подчеркивает всю официозность письма.


*


Что случилось за эти два года, мы знаем. «Надулись же мы, друг мой, с Достоевским-гением, — писал немного позднее Белинский. — Каждое его новое произведение — новое падение…»

Такое было чувство у всех, кто еще недавно кричал, что «Бедные люди» — событие, что Достоевский — титан, выше Гоголя!

Это чувство разделял и Некрасов. Он вместе со всеми твердил, что «Двойник» Достоевского — чудо, что на Руси не бывало подобного, а когда «Двойник» появился в печати, Некрасов повторял в общем хоре, вместе с Григоровичем, Панаевым, что это «скверность и дрянь отвратительная».

«Это создало мне на время ад, и я заболел от горя», — признавался Достоевский брату.

Еще бы! Только вчера, упиваясь хвалами, он сам был от себя в восхищении: «Будущность у меня преблистательная… „Двойник” удался мне донельзя… Гоголь не так глубок, как я!» — писал он в каком-то письме. И вот, как удар кулаком, всеобщий приговор: ты ничтожество!

Было от чего заболеть. Особенно его тогда ужалил Некрасов. Как бы отмщая Достоевскому за свое недавнее перед ним преклонение, за свои вчерашние восторги и слезы, Некрасов торопился его шельмовать в оскорбительных эпиграммах и шаржах, выразить поскорее презрение к напыщенной, надутой бездарности:


За тобой султан турецкий

Скоро вышлет визирей! —


потешался он над зазнавшимся гением, над этой «курносой», «чухонской звездой», —

Витязь горестной фигуры,

Достоевский, милый пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ, —


дразнил он его (вместе с Тургеневым), и весьма прозрачно указывал, что все недавние восторги Белинского — лишь хитрая и ловкая игра, расчетливый обман, почти шантаж: Белинский-де надеется на взятку: он хочет получить от писателя бесплатно, в награду за хвалы, новую повестушку, неизданную, чтоб издать ее у себя в альманахе и продать, не заплатив гонорару: за это он будет расхваливать все, чтобы ни написал Достоевский:

«Буду нянчиться с тобою, поступлю я, как подлец!» — обещает Достоевскому Белинский, а сам будто хорошо понимает, что Достоевский бездарность, ничтожество.


Ради будущих хвалений

(Крайность, видишь, велика)

Из неизданных творений

Удели не «Двойника»,


выпрашивает критик у автора. Достоевский в то время, действительно, сочинял для альманаха Белинского две какие-то до нас не дошедшие повести, — и вот критик (в эпиграмме Некрасова) обещает самолюбивому автору поместить эти подаренные повести на почетном месте, в конце, обведя их черной каемкой, чтобы выделить из ряда других повестей22.

Естественно, что Достоевский через несколько дней сообщал в письме своему брату: «Я разругал Некрасова в пух… Он наделал мне грубостей… скажу тебе, что я имел неприятность окончательно поссориться с „Современником” в лице Некрасова».

Это было в ноябре 1846 года. А через год, как мы видим из печатаемого выше письма, они снова пытались сойтись, но, должно быть, неудачно. Должно быть, Некрасов не дал Достоевскому просимых денег, ибо никаких повестей Достоевского в «Современнике» так и не явилось.


*


Сошлись они значительно позднее — у самого края могилы.

В неизданном дневнике сестры Некрасова, который она вела незадолго до смерти поэта, мы нашли такую запись:

«23 марта (1877).

Пришел Ф. М. Достоевский. Брата связывали с ним воспоминания юности (они были ровесниками), и он любил его. „Я не могу говорить, но скажите ему, чтобы он вошел на минуту, мне приятно его видеть”. Достоевский посидел у него недолго, рассказал ему, что был удивлен сегодня, увидев в тюрьме у арестанток „Физиологию Петербурга”. В этот день Достоевский был особенно бледен и усталый; я спросила его о здоровье. „Не хорошо, — отвечал он, — припадки падучей все усиливаются; в нынешнем месяце уже пять раз повторились; последний был пять дней тому назад, а голова все еще не свежа; не удивитесь, что я сегодня все смеюсь; это нервный смех у меня всегда бывает после припадка”.

Оба друга-врага вспоминали прошедшее — и о Белинском, и о „Бедных людях”, и о глупом, смешном „Зубоскале”».



1914


      1 Корней Чуковский. Письма. 1903 — 1925. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 14. М., «Терра-Книжный клуб», 2008, стр. 322.

2 Корней Чуковский. Письма. 1903 — 1925. Т. 14, стр. 330.

3 Корней Чуковский. Мастерство Некрасова. Статьи (1960 — 1969) [Как я стал писателем]. Т. 10, 2005, стр. 695.

4 Письма напечатаны в журнале «Русский современник» (Л. — М., 1924, стр. 195 — 211), а стихотворение — впервые — в «Красной газете», 1925, 21 сент., вечерний выпуск.

5 Корней Чуковский. Произведения для детей. [О себе]. Т. 1, 2001, стр. 8.

6 «Поэт и палач (Некрасов и Муравьев)» вышел отдельным изданием в 1922-м (Пб., «Эпоха»), позднее был включен в сборник «Некрасов. Статьи и материалы» (Л., «Кубуч», 1926), но при последующей публикации в составе книги «Рассказы о Некрасове» (М, «Федерация», 1930) уже имел глубокие цензурные бреши.

7 В начале 1913 года Чуковский писал своему работодателю — Иосифу Гессену: «Если бы Вы завтра могли приехать на 1/2 часа к Репину (который будет рад Вас видеть) — я показал бы Вам изумительную вещь — целую рукопись романа Некрасова о Белинском, о Достоевском, который Вы купите для летних месяцев „Речи”. Но это секрет, секрет!..» (Корней Чуковский. Письма. 1903 — 1925. Т. 14, стр. 302).

Рукопись, как мы видим, через четыре года досталась «Ниве» (Драгоценная находка. Неизданная повесть Н. А. Некрасова о Белинском, Достоевском и Тургеневе. «Каменное сердце». — «Нива», 1917, № 34 — 37).

8 В новом предисловии, оглядываясь на свою архивную публикацию в «Ниве», престарелый писатель, в частности, сообщал: «Снабдить свою находку бесстрастным, сухим комментарием значило бы сделать ее достоянием очень узкого круга читателей. Поэтому я счел своим долгом и в данном случае нарушить обычай и написать такой комментарий к новонайденной повести, который мог бы приобщить самые широкие массы читателей к пониманию всех зашифрованных образов новооткрытого литературного памятника. Конечно, теперь, в 1968 году, я написал бы эту статью по-другому» (Корней Чуковский. Собрание сочинений в шести томах. М., «Художественная литература». Т. 6, 1969, стр. 462)

9 Вспоминаю, как на одном из традиционных первоапрельских собраний в доме-музее Корнея Чуковского, сообщив о выходе из печати последнего тома собрания сочинений, Елена Цезаревна полушутливо сокрушалась о не вошедших в 15-томник работах К. Ч., в частности знаковой «Формалист о Некрасове», посвященной статье Б. М. Эйхенбаума.

10 Корней Чуковский. Дневник. 1901 — 1921. Конспекты по философии. Корреспонденции из Лондона. Т. 11, 2006, стр. 154.

11 Покровский Мирон. Читатель. — В сб.: Воспоминания о Корнее Чуковском. М., «Советский писатель», 1977, стр. 383 — 384.

12 Корней Чуковский. Нат Пинкертон и современная литература [и др.]. Т. 7, 2003, стр. 36.

13 Там же, стр. 61, 53.

14 Корней Чуковский. Из книги «Футуристы». Александр Блок как человек и поэт [и др.]. Т. 8, 2004, стр. 159.

15 Корней Чуковский. Письма. 1903 — 1925. Т. 14, 2008, стр. 518 — 519.

16 Корней Чуковский. Дневник. 1901 — 1921. Конспекты по философии. Корреспонденции из Лондона. Т. 11, 2006, стр. 303.

17 Корней Чуковский. От двух до пяти [и др.]. Т. 2, 2001, стр. 200.

18 В 15-томное собрание сочинений Чуковского, изданное в новом веке, статья «Забытое и новое о Достоевском», повторюсь, не вошла, хотя не раз упоминается в примечаниях, подготовленных Е. В. Ивановой. Что касается мечтаний Чуковского о включении пространного объявления об альманахе «Зубоскал» в собрание сочинений Достоевского, то это случилось уже в 1918 году, когда акционерное общество издательского и печатного дела «Просвещение» выпустило два дополнительных финальных тома в полном собрании сочинений (издание выходило с 1911-го), которые подготовил Л. П. Гроссман. «Зубоскал» оказался в 22-м.

Я выверял напечатанный Чуковским в «Речи» текст «Зубоскала» по Полному собранию сочинений Ф. М. Достоевского в тридцати томах, выпущенном под патронажем Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР (1972 — 1990). Текст «Зубоскала», с соответствующим сообщением о разысканиях Чуковского и другими необходимыми комментариями, подготовленными Е. И. Кийко (1923 — 2006), — вошел в 18-й том (изд. в 1978); письмо Достоевского Некрасову, приведенное в статье (из собрания А. Ф. Кони), — в первую книгу 28-го (изд. в 1985). Дневниковые записи сестры Некрасова А. А. Буткевич, относящиеся к предсмертным дням ее брата, были напечатаны спустя тридцать лет после статьи Чуковского в «Литературном наследстве» (т. 49 — 50, Издательство АН СССР, 1946, стр. 171 — 175. Публикация В. Е. Евгеньева-Максимова и С. А. Рейсера).

19 Лидия Чуковская. Памяти детства. New York, «Chalidze Publications», 1983, стр. 219 — 220.

20 Слово «аферист» тогда не значило «жулик», а только — «предприниматель, делец». Сам Белинский в те годы писал: «Замышляю подняться на аферы; Некрасов на это золотой человек…» — Прим. К. Чуковского.

21 Эти слова пародируют знаменитые уверения Булгарина на столбцах его «Северной пчелы»: «Мы готовы умереть за правду, мы не можем без правды» и т. д. — Прим. К. Чуковского.

22 То, что сообщает об этом эпизоде П. В. Анненков в своих воспоминаниях и в письме к Стасюлевичу, неверно и основано на недоразумении. См. «Ниву» 1901, XI; «Литерат. Вестн.» 1903, V, кн. I; и т. д. — Прим. К. Чуковского.







 
Яндекс.Метрика